Антистерва
Шрифт:
— Ох и стукнула бы я тебя по нахальной твоей башке! — рассмеялась Лола. — Да жалко тебя, солдатика безответного. Ну не могу я все это бросить, как же ты не понимаешь? — уже серьезно сказала она. — Здесь я дома, папа эти книги всю жизнь собирал, да и вообще…
Что «вообще», она уточнять не стала. «Вообще» было то, что здесь, в давно к ней враждебном городе, она все-таки чувствовала хотя бы иллюзию независимости. А что было бы, если бы ей взбрела в голову мысль послушаться Матвея и уехать в Москву? К совершенно чужим людям, неведомая, нежданная и никому не нужная родственница… Только в его бесшабашную молодую голову могла прийти такая глупость!
— Лен, я тебе все эти книги потом привезу, — решительно сказал он. — Дембельнусь и привезу, честное слово. Можешь даже опись составить! Доставлю под счет, не сомневайся. И кукол тоже.
— Ладно, племянничек, я обдумаю твое предложение, — улыбнулась Лола.
Конечно, ничего она обдумывать не собиралась — просто ей хотелось поскорее закончить этот неприятно жалостливый разговор, а иначе как подобным обещанием от Матвея было не отвязаться.
— Не «обдумаю», а чтоб через три дня — крайний срок, через неделю — духу твоего тут не было. Деньги, адрес и телефон я тебе оставлю, — сказал он. — Дашь телеграмму, а лучше позвони, отец тебя в Домодедово встретит.
Какие еще деньги?! — воскликнула Лола. — Ты что, от недосыпа совсем ничего не соображаешь? Может, еще и на содержание меня возьмешь? Я, между прочим, работаю и в гарем к тебе не собираюсь!
— Ты мне, между прочим, кровная родственница, так что в свой гарем я тебя не приглашаю, — в тон ей ответил Матвей. — И деньги тебе оставляю не на парчу и перлы, а всего только на билет. Не вздумай поездом ехать, черт знает во что по дороге можно вляпаться. Да и в самолете поосторожнее, как бы не подкинули чего. Этим рейсом наркоту возят, так что шмонают его в Москве будь-будь.
Он не обращал на Лолины восклицания никакого внимания и говорил так, словно ее отъезд был делом решенным и оставалось только обсудить подробности.
— Все-таки русские мужчины на Востоке очень быстро осваиваются, — сердито заметила она. — Вот ты — вроде бы воспитанный молодой человек, а, пожалуйста, всего два года в Азии, и уже воспринимаешь женщину как бессловесную тварь, которой можно помыкать.
— Если б ты, Ленка, была настоящая восточная женщина, то всю ночь упаковывала бы вещи, как мужчина велел, — хмыкнул Матвей. — А ты вместо этого, не успела проснуться, уже какие-то глупости несешь. Хороша бессловесность! Ничего, — пообещал он, — в Москве теперь насчет феминизма почти как в Америке, так что там тебе самое место. Все, тетушка. — Он отодвинул тарелку и встал из-за стола. — Я в семь обещал вернуться, до штаба час пешком. Учти, Людка скоро в Душанбе собирается, и если она мне доложит, что ты все еще здесь…
— Слушаюсь, товарищ сержант! — отрапортовала Лола. Сердце у нее так сжалось, когда Матвей обнял ее у порога, и слезы встали у горла таким тяжелым комом, что она обо всем забыла и совсем утратила бдительность.
И вот пожалуйста — убирая со стола, обнаружила под чайником эти его дурацкие доллары, завернутые в тетрадный листок!
«И откуда у него столько?» — сердито подумала Лола, разворачивая пухленькую стопку.
«Деньги не за наркотрафик, не волнуйся, — прочитала она; почерк у Матвея был такой же ясный, как взгляд, и казалось почему-то, что такой же бесшабашный. — Это мне родители с оказией передали, а тратить здесь все равно не на что. Хотел гарем завести, но потерплю. Тетушка, будешь свинья, если не уедешь! Ключи от квартиры оставь у Людкиной мамы и скажи ей, что я приеду за твоими вещами. Не забудь про телеграмму».
И адрес родителей — Малая Дмитровка, двадцать девять…
И когда он только успел написать эту записку? Наверное, когда она разогревала плов, другого времени и не было.
Ничего ей не оставалось, кроме тяжкого вздоха от новой головной боли: где держать эти деньги, пока не приедет Людка, с которой их можно будет передать обратно?
«В театре спрячу, — решила Лола. — Дома все-таки опасно».
Спрятать доллары лучше всего было в реквизите от снятых с репертуара спектаклей; она прятала таким образом зарплату, чтобы не ходить с деньгами по улице. А ехать она никуда не собиралась и вещи кому-то оставлять — тем более.
И не собралась бы, если бы через неделю не оказалось, что ей уже просто нечего оставлять.
Очередь к таможенной стойке двигалась так медленно, словно пограничники и таможенники просвечивали каждого пассажира душанбинского рейса рентгеном. Да, может, так оно и было. Во всяком случае, двух молодых таджиков ни с того ни с сего попросили открыть чемоданы, а одну женщину и вовсе увели в отдельную комнату, и больше она оттуда не вернулась.
Ноги у Лолы затекли, а тоска, лежавшая на сердце все последнее время, стала такой, что казалась гораздо тяжелее, чем сумка с вещами. Впрочем, взятая у тети Зои афганская сумка из потертой кожи была совсем не тяжелая.
От нечего делать Лола разглядывала людей, стоявших перед нею в очереди. Стояли они нестройно, толпились, и лишь у самой стойки выстраивались в ровную, по одному человеку, цепочку. Лола давно уже сторонилась людей, даже знакомых, а уж тем более незнакомых, и поэтому теперь ей почти интересно было видеть так много новых лиц сразу.
Прямо перед ней стояла толстая пожилая таджичка с целым выводком юрких детей. Странно, что она была без мужчины, но мало ли какие странности можно было увидеть в этом городе! Москва меняла каждого, кто в нее попадал, и меняла сразу, еще до того, как человек выходил за таможенную стойку. Это Лола тоже почувствовала сразу, как только вышла из шаткого самолетного «рукава» и оказалась в длинной очереди прибывших. Москва раскачивала человека, как вот этот самый «рукав», и от такой раскачки с человеком что-то сразу же происходило. Он словно бы терял свои прежние связи и переходил в другое состояние — тревожное, нервное, отмеченное обостренностью всех чувств.
Лола и сама не была исключением: из-за этой обостренной тревоги ей казалось, что в глаза у нее вделан такой же рентген, как тот, которым просвечивали багаж. Она видела, например, что стоявшая перед ней таджичка сильно волнуется, но не из-за детей и даже не из-за того, что оказалась одна в толпе посторонних людей, а из-за чего-то совсем другого. Лола не понимала, как она все это видит, и вообще, видит ли, или понимает как-нибудь иначе. Но ощущение было таким отчетливым, словно таджичка сказала ей об этом вслух.
— Зря мы сюда поперлись; Роман Алексеич, — услышала Лола. — Через вип-зал давно б уже дома были.
На этот раз она действительно просто услышала слова, а не почувствовала и не увидела их каким-то странным, никчемно ясным зрением. Их произнес мужчина, стоявший в очереди перед таджичкой. Он был не то чтобы высокий, но весь какой-то плотный, как туго набитый матрас. Широкий такой матрас, поставленный «на попа» рядом с другим мужчиной, такого же роста, но поуже. От этого второго мужчины просто исходило ощущение особенной значительности, и потому его стоянье в очереди казалось таким же странным, как его дорогой, стального цвета плащ на фоне пестрого таджикского тряпья.