Антиквар
Шрифт:
Дом, к порогу которого он теперь спешил, как к последнему возможному пристанищу, принадлежал когда-то женщине, которую Игорь Всеволодович любил единственной, не каждым смертным испытанной любовью. Той, что соединяет не столько тела, сколько души.
Тогда рождается в мире новая душа, одна, дарованная на равных обоим.
Такое случается. Правда, нечасто и, говорят, все реже с годами.
Посему, выходило, повезло Игорю несказанно. Но именно это единственное, главное в жизни везение он не сберег.
По глупости. А если уж честно до конца – струсил.
Мелкий, расчетливый, обыденный был тот страх.
Вроде поймал Иван-дурак жар-птицу, прижал к груди, залюбовался, размечтался было – да одумался.
И выпустил.
Не удержать, дескать, в простых мужицких руках такое чудо.
Не по Сеньке шапка.
Вот и Непомнящий однажды оказался таков – испугался нежданно привалившего счастья. Мелкие, стыдные мыслишки запрыгали в голове.
И ведь она – такова была эта женщина! – без слов поняла его страхи. Не оскорбилась, не унизила злой насмешкой – пыталась поначалу шутить.
А потом – когда он впал в идиотское упрямство, в ужасе от того, что творит, стал откровенно хамить – терпеливо, как маленькому, упрямому ребенку, объясняла, что не дорожит нисколько тем, что имеет, пребывая подле мужа-олигарха. Да что там не дорожит – тяготится.
И вот ведь странное, необъяснимое дело – он и сам прекрасно знал это, понимал, чувствовал.
Впрочем, почему – странное?
Душа-то уже была одна на двоих.
Стало быть – знал наверняка.
Но трусливый мелкий бес напускал туману, нашептывал в ухо: «Это теперь она, голубушка, так поет, пока мужнины миллионы при ней, и лимузин с толпой охраны ждет у двери, и поблескивают в ушках бриллианты несметной стоимости. А лишится всего, запоет иначе. Ну, не запоет, возможно: умна, тонка, хорошо воспитана. Но глядеть будет так, что захочется тебе, дружок, в петлю, причем немедленно. Ибо привычной жизни для нее ты обустроить не сумеешь. Кишка тонка. Нос не дорос. И не дорастет никогда. Сам понимаешь».
Это он понимал. И ничего другого уже понять не смог, замороченный дурманящим шепотком.
Все было кончено.
И душа, по живому располосованная пополам, а вернее та половина, что осталась ему, все никак не заживала. Кровоточила, ныла, пронзала иногда острой болью.
Однако ж все это были воспоминания.
Меж ними проскакивали мысли более насущные.
С чего, к примеру, он вдруг решил, что она живет в том же доме, что и прежде?
После разрыва до Игоря Всеволодовича иногда доходили обрывочные слухи о ней – и всякий раз острой болью отзывалась незаживающая половинка души.
Потом началась своеобразная игра с самим собой.
Внешне он делал все, чтобы – не приведи Господь – не оказаться в ситуации, когда могла зайти речь о ней, избегал встреч с общими знакомыми и старательно ограждал себя от любого упоминания этой женщины.
На самом же деле тайно, стыдясь, будто делает что-то недостойное, жадно ловил обрывки слухов, сплетен и пересудов. Дотошно изучал материалы светской хроники, где иногда появлялись фотографии, запечатлевшие Лизу, как правило, в компании нарядных людей, слепящих улыбками и бриллиантами.
Он знал, что, путешествуя с мужем-олигархом, на каком-то модном курорте она повстречала французского графа или маркиза, к тому же известного винодела и потому человека небедного.
В команде мужей произошла замена – место отечественного миллионера занял миллионер французский.
Лиза Лемех стала графиней – или маркизой – де Монферей. Однако ненадолго. Брак с виноделом распался. Осталось, правда, громкое имя.
Елизавета де Монферей вернулась на родину и поселилась вроде бы снова на Рублево-Успенском шоссе.
Об этом некоторое время назад написала какая-то бульварная газетенка. Она же, без особой, правда, уверенности, поведала читателям панславянскую, по сути, историю о том, как французский аристократ расстался с русской женой, оставив на память о себе только титул. И более ничего.
Бедняжка оказалась на улице, к тому же совсем без средств и даже без французского гражданства, которое отчего-то не потрудилась получить. Тогда отвергнутый русский олигарх проявил неслыханное благородство. Ветреной жене был предоставлен дом, в котором жили прежде, назначено постоянное содержание. Небольшое, но вполне достойное.
История сильно напоминала сюжет классической «мыльной оперы», но мало походила на правду. Игорь Всеволодович – по определению – не мог представить Лизу, трепетно принимающую благодеяния отставного мужа.
Однако дорога его лежала теперь к тому самому дому и практически была завершена.
Рассеянный свет фар разбежался по литому кружеву нарядных, совершенно дворцовых ворот. Увидев их впервые, Игорь Всеволодович изумился – у состоятельных русских в ту пору в чести были трехметровые кирпичные заборы и глухие ворота, не оставляющие прохожему шанса даже мельком, издалека взглянуть на дом и окружающее пространство.
Леонид Лемех уже тогда во многом превосходил соотечественников.
Они еще только впитывали западные стандарты. Он, не задумываясь и нимало не тяготясь этим, жил по канонам той жизни. И, собственно говоря, мыслил по-тамошнему.
Правда, идея узорных парадных ворот, принадлежала Лизе.
Что ж, они по крайней мере оказались на месте.
Изменения, однако, были – Игорь Всеволодович подъехал почти вплотную, но никто не вышел навстречу.
Прежде еще на подъезде к дому машину видели и реагировали соответственно – ворота бесшумно распахивались навстречу хозяевам или желанным гостям. Если же посетитель был неизвестен либо имелись на его счет соответствующие указания, охранник поджидал гостя по ту сторону ворот. В любом случае все происходило прежде, чем машина приближалась вплотную. Теперь, похоже, все изменилось.
Дом хорошо просматривался сквозь чугунную вязь – несколько окон светились и горели фонари у входа. Стало быть, он был обитаем. Но машину, уткнувшуюся носом в ворота, никто не заметил.