Чтение онлайн

— Везет же человеку, — с нескрываемой завистью сказал Кацев, почесывая волосатую грудь.

— Сам не впряжешься, не жди, никто за тебя не повезет, — заметил сухо Погожев.

Настроение у него было подавленным — никак не выходил из головы разговор с Малыгиным. Осеев воспринял его настроение по-своему и, ободряюще подмигнув Погожеву, сказал:

— Что, секретарь, нос повесил? На путине еще не вечер, будут и у нас полновесные квитанции, — И вдруг насторожился, вскинул к глазам бинокль и тут же поспешно принялся крутить штурвал.

Все, кто был на спардеке, устремили взгляд в море: с сейнера, в каких-нибудь полмили от них, сыпали сеть на рыбу.

Этот день для Осеева был как заколдованный. Дважды другие «уводили» у него рыбу чуть ли не из-под самого носа. Осеев делал вид, что все в порядке, что, мол, рыба эта была не наша, раз «открылась» раньше нас другим. Но в душе скребли кошки. Догадаться об этом было не трудно — только стоило приглядеться к его напряженному, то и дело меняющемуся выражению лица.

Витюня начал было разговор об «урсусе» — невезучем человеке, но, натолкнувшись на колючий, презрительный взгляд Осеева, осекся, так и не доведя мысли до конца.

Рыбаки во все времена были людьми суеверными. Верили они не в бога и не в черта, а в добрые и худые приметы. Отголоски этого суеверия докатились и до наших дней, правда более или менее искусно прикрытые шуточками и легким подсмеиванием рыбаков самих над собою. Но даже никто из молодежи не будет насвистывать на палубе судна — вызывать штормовой ветер. Или попробуй спросить рыбака: «Куда идешь?» В ответ такое услышишь, что на всю жизнь запомнится.

«Урсус», по рыбацкому поверию, — обреченный на неудачу человек. А из-за него и вся бригада, в которой он находится. Когда «урсусом» оказывался новичок, выявить его было несложно: раз с его приходом в ватагу началось невезение — быстрей избавляйся от «урсуса». Сложнее, когда «урсуство» вдруг свалилось на кого-нибудь из старых, опытных рыбаков. Вот тут попробуй угадать «виновного». Каждый подозревал другого. В старину из-за «урсуства» хорошие рыбацкие ватаги распадались. Закадычные друзья становились врагами. До мордобоя и поножовщины доходило.

Хотя Витюня завел разговор об «урсусе» как бы шутя, ни на кого не показывая пальцем, но Погожев понял, в чью сторону намек, и это его неприятно кольнуло.

— Ничего вот пойдет рыба по-настоящему, мы еще кое-кому нос утрем, холодильничек сможем отхватить, — ударился в оптимизм Витюня.

— Ну, конечно. А остальные будут стоять и смотреть, как мы орудуем. Красиков-то опять в передовиках.

Чем ближе время выхода на связь с сейнерами, тем неспокойнее у Погожева на сердце. Хотя что-то внутренне подсказывало ему, что в общем-то он сделал правильно. Вся эта история с соревнованием должна бы сыграть на пользу дела. Даже если Малыгин наотрез откажется принимать вызов. Должно же быть и у Торбущенко самолюбие? Да и рыбаки из его бригады тоже призадумаются, если от них отмахиваются, как от самой последней никчемности.

Но как он ни крутил, что ни думал, а все же на совести у него было нелегко. С этой «нелегкостью» Погожев спустился со спардека в радиорубку.

Первым отозвался Малыгин. Именно сам, а не его помощник, как бывало это часто. После стычки на рефрижераторе Погожеву меньше всего хотелось его слышать первым. Малыгин, конечно, об этом догадывался. Старому морскому волку палец в рот не клади. И если вылез в эфир, значит, не зря. «Что он еще мне готовит? Ладно, пусть выкладывает, послушаем», — подумал Погожев с неожиданной для себя веселостью. Малыгин в донесениях всегда был краток. И на этот раз, видимо, не собирался много разглагольствовать. Хотя в его глуховатом голосе Погожев уловил наигранные нотки. А может, это ему показалось.

— На катере все в порядке... Все в порядке. Стоим в замете по Жебриянской бухте...

Погожеву было стыдно признаться даже самому себе, но не особо радовал его замет Малыгина. Наверно, больше обрадовался бы он, если б тот «схватил бугая». Погожев понимал, что неприглядно выглядят его мыслишки, не по-товарищески. Всячески глушил их в себе, старался развеять в деловом, объективном тоне. Только сделать это было не так-то просто.

Наконец Погожев решил, что у Малыгина все. Климов уже занес руку, чтобы перевести рукоятку на передатчик, как снова послышался голос Малыгина:

— Вызов бригады Торбущенко на соцсоревнование принимаем... Вызов принимаем!... — И некоторое время — тишина. Потом, с колючей малыгинской подначкой: — Только не по крупному рогатому скоту, а по рыбе! Слышишь, Константин Алексеевич, вызов твоей бригады принимаем!

Константин Алексеевич, конечно, слышал. И не только Константин Алексеевич. Это слышали все бригады колхоза. И с ходу уловили в последних словах «короля» намек на схваченного бригадой Торбущенко «бугая». Еще хорошо, что никто из них не вклинился в разговор и не предложил Торбущенко морской травы. Чтобы накормить «бугая». Для всех это сообщение Малыгина было неожиданностью.

Погожев не знал, радоваться ему или нет, что его взяла. Взяла, правда, пока формально. Теперь важен был результат этого договора. Когда Торбущенко схватится с Малыгиным, то и остальные бригады в стороне не останутся. Только им надо огонька поддать.

На ходовом мостике Осеев встретил Погожева многозначительной ухмылкой и почесыванием в затылке.

— Слыхал? М-да-да... Оторвал наш Константин... от жилетки рукава. Интересно, долго он думал, чтоб такое выкинуть?

— Не веришь в пользу этого дела? — спросил Погожев, немного задетый за живое его скептицизмом.

Осеев пожал плечами. И, разглядывая в бинокль вечернее море, неопределенно изрек:

— Верю всякому зверю...

— Забыл, как ты сам когда-то с ним соревновался? И не один год подряд.

Виктор опустил бинокль и, скосив глаза в сторону Погожева, сказал:

— Больше того, хорошо помню, как он утер нам нос на хамсовой путине. — И, помолчав, добавил: — Дружки помогли дойти до веселой жизни... Такие вот, как наш Витюня. — И он кивнул на только что поднявшегося на спардек поммеха.

Погожев не понял, серьезно это он о Витюне или в шутку, только поммех сразу же вспыхнул, как спинка, и ощетинился. Даже волосы приподнялись на макушке,

Стрельнув по кэпбригу округлившимися глазами, он выкрикнул:

— Что я, алкаш, что ли?

— Алкаш не алкаш, а маху не дашь.

— О! Слышь, секретарь, новый Пушкин объявился! Тоже мне Пушкин... Побрякушкин.

Осеев улыбнулся. В его черных цыганских глазах искрились крохотные горячие огоньки.

— Готов. С полоборота завелся... Поменяйся-ка ты, другарь, характерами с мотором нашего баркаса, — посоветовал он Витюне.