Аннушка
Шрифт:
Ежиха, почуяв нас, свернулась в комок. И своим детишкам велела сделать то же самое.
Один сынок послушался, а второй — не совсем: будто бы и свернулся, а из-под колючего комочка всё равно поблёскивают любопытные глазёнки.
— Можно, я их поглажу? — спросила Аннушка. А сама не то что гладить — целовать их готова.
— Только осторожней, а то уколешься, — разрешил я.
Погладила Аннушка.
— И совсем не колючие!.. Даже наоборот.
Не поверил я, сам дотронулся. И правда, иголочки у ёжиков хоть и тугие, но вовсе не колючие. Совсем ещё малыши.
Самому маленькому надоело, видно, нас опасаться — распрямился он и носиком пошмыгивает — изучает наши руки. Осторожная мама-ежиха чмыхает что-то ему на своём ежином языке, да не слушается сынок. Ему куда интереснее познакомиться с нами.
— Какой хорошенький! — сказала Аннушка, — Можно, мы его возьмём с собой?
— Нет, нельзя, он же совсем ещё маленький, — запретил я. — Вот если бы тебя насовсем забрать от мамы, как бы ты себя чувствовала?
— Очень плохо, — сразу загрустила Аннушка. — Совсем-совсем плохо.
Пошли мы своей дорогой дальше.
— Смотри, смотри! — горячо прошептала Аннушка. Она шла задом наперёд. — Смотри, что он делает!
Я оглянулся и тоже застыл.
Мама-ежиха и один из её детей осторожно высунули носы и начали принюхиваться, не миновала ли опасность. А наш знакомый малыш, самый маленький и потешный, за нами припустил. Наверное, очень уж мы понравились. ему.
Совсем жалобно посмотрела на меня Аннушка.
— Никак нельзя, — говорю ей. — Я бы сам его с удовольствием взял, да маленький он ещё, погибнет без маминого молочка.
Отнесли мы непослушного несмышлёныша к маме-ежихе.
Положили рядом с ней, а сами быстро разбежались в разные стороны. Чтобы не знал он, за кем бежать.
Спрятались за кустами и осторожно, чтобы он нас не заметил, выглядываем, оттуда.
Пробежался ежонок туда-сюда, покрутил носом во все стороны: куда, мол, исчезли эти непонятные существа? Потом огорчённо вздохнул и посеменил, время от времени оглядываясь, за своей мамашей и братцем.
Кувшин молока
В деревне нужно просыпаться очень рано. Тем более, если твое окно выходит на шумную улицу.
Хорошо Аннушке — её окно выходило всего лишь на дорожку, ведущую к калитке. Да к тому же под окном были такие густые заросли сирени, что, как ни старайся, никакого шума не услышишь. И солнце в глаза не бьёт.
— Это же очень плохо, что в комнату ребёнка не заглядывает солнце, — сказал я маме, когда она распределяла, где нам жить. — Особенно летом.
— А зачем ребёнку сидеть летом в комнате? — возразила она. — Для этого есть двор, лес, речка. А в комнате летом должны быть прохлада и полумрак.
«Конечно, — рассуждал я, делая зарядку. — Особенно, если градусов тридцать жары… А зайдёшь в Аннушкину комнату — словно в прохладную воду нырнул… Нет права все же моя мама».
Я вышел во двор и даже глаза прикрыл от яркого блеска. Солнце, казалось, было повсюду: в окнах, в стеклянных банках и бутылях, развешанных на колышках; оно уютно сидело в каждой капле росы, свисало с прохладных листьев…
Я подошёл к небольшой вишенке и встряхнул её.
У-ух! Словно меня укололи тысяча маленьких иголок; А вездесущее солнце сразу же уселось на моих ресницах… Нет уж, довольно всяким там лежебокам ворочаться в душных перинах, за ушко да на солнышко их! Пускай сами посмотрят, какой сегодня изумительный день!
Но не успел я переступить порог веранды, как услышал испуганный голос:
— Володя!!!
Одним прыжком я перемахнул через коридорчик, ведущий с веранды, рывком распахнул дверь:
— Что случилось?
Аннушка, почти одетая, втиснулась в дальний угол кровати и показывала пальцем на окно:
— Там… хулиганы, с кирпичами!
Но никаких хулиганов я не увидел. Разве что слишком уж подозрительно колыхалась занавеска. Я хотел выскочить во двор, чтобы хорошенько проучить хулиганов, но Аннушка попросила:
— Мне страшно одной, обожди, я оденусь…
И вправду под окном кто-то был. Вот, возле самой стены, виднеются свежие следы, рядом — небольшая лужица. Пригнувшись, я проскользнул между сиреневыми кустами на посыпанную белым песком дорожку и чуть не сбил с ног незнакомого мальчишку:
— Это ты здесь с кирпичами бегаешь? — угрожающе спросил я.
— Он, он! — ответила Аннушка, вынырнув следом за мной.
— Я? С кирпичами? — изумился мальчишка.
Он мне сразу чем-то понравился. На его месте я бы давно уже был в другом конце деревни. А он — вот, рядом стоит. И убегать не намерен.
— Бабушка Настя договорилась с моей мамой, что я буду носить молоко, пока вы будете здесь. — И он протянул мне простой глиняный кувшин с молоком. — Я хотел его поставить на самое близкое окно… Я показал кувшин Аннушке.
— А я подумала, что это кирпич, — начала оправдываться Аннушка. — Они же совсем похожи по цвету!
Ей было очень неловко.
Я машинально сравнил отпечатки следов с босоножками мальчишки. Размеры сходятся, это ясно всякому. Да, но при чём здесь лужица? Я представил себе, что должен был почувствовать этот мальчишка, когда услышал Аннушкин крик. Да ещё в то время, когда он, ничего не подозревая, ставил полный кувшин молока на подоконник.
— Здорово же тебя Аннушка напугала, ох и здорово!
— У меня даже рука вздрогнула, когда она закричала, — признался мальчик, кивнув на Аннушку. — А молоко взяло да и выплеснулось…