Анка
Шрифт:
Но вот закреплены швартовы, сброшен трап. Анка, на ходу поблагодарив капитана, первой сбежала по трапу на пирс. На берегу ее встретили радостными возгласами:
— Мама! Мамочка!..
— Подруга! Милая!..
— Аннушка!..
— Голубонька моя!
Евгенушка, Дарья и Акимовна кинулись к Анке, поочередно расцеловали ее.
— Ну вот, опять вместе! — улыбнулась Евгенушка, а по ее круглым щекам градом катились слезы.
— Вместе, подруга, вместе, — Анка опустилась на чемодан, посадила к себе на колени Валю и прижала к сердцу худенькие плечи. — Рыбка золотая… Звездочка моя ясная… Как я по тебе соскучилась! — говорила Анка, вновь и вновь целуя дочь.
Орлов поздоровался с Евгенушкой, Акимовной, Дарьей. Увидев его через плечо матери, Валя воскликнула:
— Дядя Яша!
Орлов подхватил ее на руки, поцеловал в голову:
— Ну, здравствуй, рыбка!
— Здравствуйте, дядя Яша. Вот вы и снова с нами.
— Теперь уже навсегда, Валюша.
Вдруг на его лицо легла тень. Он пристально посмотрел на повзрослевшую, не по годам серьезную девочку. Сердце его сжалось, и он тихо проговорил:
— Бедные дети, и на вас наложила свой отпечаток война… — он бережно поцеловал девочку в лоб.
Лицо Вали осветилось ясной детской улыбкой. Она порывисто обняла Орлова и доверчиво припала к его небритой жесткой щеке своей смуглой щечкой.
— Моя славная девочка… родная… — и Орлов прижал к себе Валю.
Толпа заколыхалась. Кто-то облегченно вздохнул, кто-то тихо всхлипнул, кто-то зашептал:
— Приютил Вальку…
— За родную признал…
— Дай-то бог счастье нашей Аннушке…
— Дай бог…
В эту минуту послышался знакомый с хрипотцой голос:
— Допустите к дочке! Ах, бабы окаянные! Да вы ее своими слезами всю размочите! Допустите, говорю вам!..
Панюхай, работая локтями, пробивался сквозь плотное кольцо толпы к Анке.
Анка, Евгенушка, Акимовна и Дарья сидели в горнице. Орлов, Васильев и Панюхай вели свой разговор в передней комнате. Акимовна поведала о всех страшных бедах, причиненных бронзокосцам гитлеровцами и Павлом, о бесславном конце бесноватого атамана и теперь, слушая горькое повествование Анки, качала головой, вздыхала:
— Голубонька моя, да сколько же тебе пришлось мук мученических принять!..
Евгенушка, обняв Анку, не сводила глаз с ее усталого, сурового лица, тонких, как паутинки, морщин, наметившихся на лбу и у глаз. Дарья время от времени, когда Анка рассказывала о злодеяниях Бирюка, гневно шептала:
— Раздавить бы эту гадюку ядовитую… там же-таки, в самом этом трибунале, и растоптать бы его.
Из прихожей доносились возгласы удивления.
— Каменюкой по голове? Больного? Лежачего?.. — возмущался Панюхай. — Сукин сын! А потом еще и стрельнул. В свово человека? Ах, живодер!.. И Анку на суде опутывал! Не бирюк он, а павук… Скорпиён… Июда искариотский…
На улице зарокотал мотор и заглох у ворот. Хлопнула калитка. Евгенушка обернулась к окну. По двору шли Жуков и Глафира Спиридоновна. На ней был серый костюм. Из-под темно-синего фетрового берета выбивались короткие каштановые с проседью волосы.
— Наши приехали! — радостно воскликнула Анка, подбегая к окну. — А это, наверно, Глафира Спиридоновна. Такая же, как на фотографии. Даже моложе…
Встреча была шумная. Жуков обнял Орлова и, представив летчику свою жену, обернулся к Анке:
— Софроновна, дай же я тебя расцелую…
Подошла Глафира Спиридоновна, обняла Анку и поцеловала.
— Так вот ты какая, Аннушка.
— Здравствуйте, дорогая Глафира Спиридоновна…
— Слыхала я, Васильев рассказывал, как ты встретилась в горах со своим Яшенькой. Что значит — судьба.
— Первые дни мне казалось, что это сон, — улыбнулась Анка, и лицо ее посветлело.
Глафира Спиридоновна рассказала Анке о том, как разыскал ее муж, как потом встретились они в приволжском городе…
Стол был накрыт до приезда Жуковых, и Анка пригласила всех к столу. Ели мясные консервы, вяленую рыбу, пили чай. За столом ни на минуту не смолкал оживленный разговор. И только Васильев сидел с опущенной головой. Анка тронула его за плечо:
— Григорий Афанасьевич, чего это вы заскучали?
— Да вот, думаю…
— О чем?
— Ныне передать тебе дела и печать сельсовета или до завтра отложить? Печать-то ведь Дарьюшка сохранила. А то трудновато мне. Предколхоза — я. Предсельсовета — я. Парторг — я…
— Аня, никаких дел и печатей от него не принимай, — сказал Орлов.
— Это почему же? — удивился Васильев, поглаживая ладонью залысину на голове.
— Когда он зарегистрирует нас, выдаст на руки брачное свидетельство, тогда и принимай дела сельсовета.
— Правильно, — засмеялся Жуков. — А так как у Якова Макаровича нет родителей, я и Глаша будем на свадьбе у него посажеными отцом и матерью.
— Я буду очень рад иметь таких, как вы, отца и мать, — сказал Орлов.
— Брак мы можем и нынче оформить, — предложил Васильев. — Сейчас я принесу сюда и книгу, и бланк, и печать, и…
— Погодь, погодь, — осадил его Панюхай. — А мово согласу на то ты спрашивал?
— Кузьмич… — укоризненно посмотрела на него Акимовна. — Да чем же зять тебе не по сердцу? А уж если по справедливости говорить, — рассердилась она, — то в расчет здесь Анкино сердце, а не твое принимается. Это тебе не старый режим!
— Ну вот, сказано — баба. Уже и старый прижим мне присобачила. А ить у меня на уме совсем иное. Слов нет, зятек у меня будет желанный. Но пущай он переходит на наше фамилие. А то что ж выходит с моей смертью порода Бегунковых кончится? Нет на то мово согласу.