Чтение онлайн

Но тут Хельм, который всё время вёл меня, точно пилот гондолы – аэростат, вытащил свою левую руку из моей и скомандовал:

– Теперь сдёрни повязку. Это здесь.

Я и Хельмут почти неподвижно парили над бескрайней белизной, под чистым небом удивительного изумрудного оттенка: ни солнца, ни созвездий. Нечто подобное рукояти меча рассекало эту белизну – то была одетая льдом и снегом гора, на самой вершине которой выросло дерево с прямым стволом и округлой кроной. Не дуб, Не ясень. Не секвойя. Вообще несравнимо ни с чем: широкие сердцевидные листья были словно отлиты из зелёного золота, складки жемчужно-серой коры выгибались наподобие органных труб, корни оплетали всю вершину и спускались вниз подобно застывшему водопаду.

Мы опустились и стали рядом с деревом. Здесь снега не оказалось – некий пухлый и лёгкий осадок одного цвета со стволом.

– Что это, Хельм?

– Ты её видел издалека на том самом острове. Гора Каф, Гора Сумеру. Можешь отыскать множество иных имён, и все они будут пригодны.

– А дерево?

Я хотел добавить, что раньше его не видел, но усомнился: не таким уж большим оно оказалось, раза в два выше садовой яблони. Или то я вырос, пока сюда летел?

– Гаокерен. У меня был двуручный клинок с его изображением в перекрестье.

Он порылся в углублении между корней и вытянул оттуда узелок:

– Снимай с себя всё – одежду, обувь, исподнее. Давай мне. И становись вот сюда.

На этих словах Хельмут освободился от своей мантии и разложил на корнях рядом с моими ступнями – красной стороной кверху.

– Хорошо. А сейчас поплотнее прислонись к стволу спиной.

Я послушался – и будто погрузился в тугую воду. Хельмут поднял одну мою руку и тотчас перехватил чем-то поперёк запястья. Проделал то же с другой. Вокруг моей шеи легло ожерелье гарроты, по щиколоткам – браслеты оков. Не из металла – из чего-то более скользкого и обтекаемого. Только пояс, что надел на талию мой палач, остался таким, как и был, – из бычьей кожи – и намертво прикипел к коре.

– Теперь самое главное, – сказал он строго. – Я вызову это и уйду. Ни помочь, ни довести твои муки до смертного предела я не вправе. Они только твои и ничьи больше. И победа твоя, и поражение тоже.

– Тогда прощай навсегда, Хельм. Так я и не узнал, кем ты был на самом деле.

Он улыбнулся – чуть печально:

– Ты и так это понял: царём. Тем, кто блюдёт и испытывает. Кто заключил договор с самым прекрасной из воплощённых Сил и держит на побегушках остальные. Антитезой Ахнью. Но, знаешь, никогда не говори «навсегда». И никогда не проси прощения – даже таким околичным образом. Только делай. Делай – и да поможет тебе в сем живой булат, растворённый в тебе.

А потом достал халцедоновую окарину из нагрудного кармана рубахи, повернул ящерицу спинкой кверху и подул.

Невероятной силы и красоты мелодия закружилась в воздухе, как лист, опавший с Мирового Древа.

Я погрузился в неё и стал с ней одно с Древом, что постепенно втягивало в себя мою плоть.

Туман, окутавший было меня до колен, расступился, и далеко внизу я увидел голубой шар с белыми прожилками облаков и тонко вырезанной на фоне океана геммой: цветок и лист. Сердцевина цветка была куда ярче лепестков, на которые как будто легла тень.

Тень, которую отбрасывало беглое оранжево-пурпурное пламя.

В тот самый миг, когда я это понял, Ахнью на крыле ветра перебросился через кольцеобразный пролив в одном месте, потом в других – и охватил края населённых континентов.

Я стал Землёй, которой было больно и страшно от пала снаружи и тяжело бурлящего огня внутри, ибо туда тоже проник непрошеный Чистильщик, чтобы под водой пройти к капсулам горючих останков, свинцовым ящикам Пандоры, в которых было заключено смертельное излучение. К нефтяным линзам и контейнерам с радиоактивными отходами, что были недоступны сверху и вплавь.

Некая часть меня еле сдерживалась, чтобы не извиться всем скованным узами телом от нестерпимой боли.

Но на моих волнах уже покачивались с бока на бок тяжелогруженые ковчеги, и вредить им было нельзя.

Ахнью в свой черёд изменился – одна струя его не торопясь проникала сквозь молекулы толстой брони, чтобы разложить лучистую отраву на безвредные частицы, другая стремительно захватывала сушу. Я видел, как от легчайшего касания его струй обширные кроны вспыхивали, как головка спички, и гасли: чёрные угольные дыры на фоне тлеющего пурпура.

Посреди этой пламенной багряницы и под надзором Летучего Шара лежала в родах моя дочь Сильвана, Лесная; я не столько видел её, окутанную нестерпимо жарким покрывалом, сколько ощущал. Нет, видел, вопреки всему, тоже – будто её необъятное тело подступило к самым моим ногам. Не глазами: их не было. Но своей болью, в которую её страдание влилось тонким ручейком, переполнившим чашу.

Ахнью обогнул и это препятствие, ускоряя бег, – ему, очевидно, хотелось преодолеть самый длинный лепесток, евразийский, в одно время с более короткими. На круглом блюде Антарктики вспыхнул и загрохотал Эребус, извергая вместе с лавой бегучее пламя. Но я уже не почувствовал этого – состояние блаженства и некоей высшей чистоты пришло на смену ужасу.

А потом, наконец, я сказал Ариману:

«Ты дошёл до предела вод и до границ суши. Ты завершил работу, что была от тебя надобна. Умались».

«Чьим именем ты заклинаешь меня, Хайй ибн Якзан, Живой, сын Сущего?» – промолвил он.

В этот миг раскрылось чрево моей женщины, как бутон цветка, и оттуда вышел на свет солнечный слиток, звезда, горящая алмазным огнём и омытая материнскими млечными водами.

«Именем моего сына», – отозвался мой внутренний голос.

«Назови его», – попросил Ахнью.

«Несущий Свет Миру, – таков был мой ответ. – Люцифер, рождённый заново во всей былой славе».

И при этом слове Юный Свет взвился вверх, в моё небо, и пронзил, пронизал собою тучи серого пепла, стоящие у него на пути…

Ахнью в благоговении замер и обратился в крупицу. Я знал, что он не исчезнет, но пребудет на страже до той поры, пока человечество не вырастет из колыбели и не покинет своё гнездо. А это случится неминуемо, хотя не так, как полагают сочинители историй.

Вослед Свету из почерневших почек поднималась нежная хвоя, травы окутывали обгоревшую землю свадебной фатой, и катился, повторяя его орбиту, Шар Возвращённого Знания, живая суть всех погибших Книг, отдавая себя новому миру.