Чтение онлайн

– Погоди, Элене. Не я и не он должны были произносить главные слова, – говорит Карел, – но ты сама не захотела лишних глаз и уст. Ты видишь, что стоит вокруг. Здесь была целая роща великанов, они произрастали по всей здешней земле – и погибли. Шемты выплачивают свой долг: жизнь за жизнь, хотя иной из вас идёт за сотню. Ждут, когда чаша наполнится и алчущее насытится. Это и требовалось сказать тебе прямо здесь – и это говорю тебе я.

– Что же… Я горда и рада этому.

Застёжка с изображением мамонтового дерева легко поддаётся, хотя кончики пальцев как заледенели. Но от сердца во все концы живой пятилепестковой звезды тянутся искристые нити, летят хмельные брызги.

– Я так полагаю, увязывать меня нет большой нужды, – говорю я, – оттого, Карел, делай своё дело вдумчиво и не торопясь. Но и не заставляйте меня ждать оба.

Расстёгиваю фибулу до конца – мантия звякает, встретившись с нагой сталью. Разуваюсь – мне помнится фраза из культового фильма: каблуки мешают преклонению перед святыней. Отодвигаю жёсткую парчовую скорлупу подальше и становлюсь на колени поближе к центру.

Один шнур для запястий – связаны перед лицом. Другой ложится чуть повыше колен – так делают японки, чтобы не отдаться смерти бесстыдно. Третьим Карел туго переплетает заново мою косу. Вспоминаю подробности: лев – тот, кто придерживает даму за волос и вообще не даёт ей шелохнуться.

– Платочек по глазам еще повяжи, – говорю, чувствуя, что тот мягко соскальзывает с шеи.

– Трусишь немного, Элене? А знаешь, есть от чего. Говорят, раз на раз не приходится и не на одну старуху бывает проруха. Если у Яна с одного разу не выйдет, то я…

И показывает мне рукоять.

– Карел, друг, ты что, надеешься, от одного вида твоего мизерикорда в обморок хлопнусь и избавлю от хлопот?

– Не надеюсь, – от слегка усмехается. – И глаз тебе закрывать никак не положено. Но вот, выпей для храбрости, сделать это нам разрешили; глаз тебе закрывать не положено.

К моим губам приближают чашу с чем-то терпким и духмяным – мята, полынь, мирт…

– Не нужно, господа мои. Я не шевельнусь, обещаю. Да вы ж и не позволите? А чувства, как уже сказала, не хочу притуплять.

– То, что вы увидите, станет для вас неожиданностью, пани, – говорит Ян откуда-то из-за наших спин. – По меньшей мере. Но вы снова решили верно. Смотрите прямо перед собой.

Карел отходит, перешагивает через сердцевину дерева и слегка натягивает мои волосы – это почти приятно.

– А сейчас выкинь из головы все мысли, что там завалялись, – слышу я то ли спереди, то ли из-за спины.

И тут…

Ложное ядро, мелькает в голове. Нет, не может быть!

Дерево со скрипом раздвигается в центре, образуя перед моими глазами, перед носками Кареловых сапог пухло выступившую складку рта. И внутри – бездна. Алчущая бездна в ее чреве, притягивающая взгляды нас обоих.

Удар – и я скользну по пахнущему древними бальзамическими смолами туннелю. Вслед за моей головой…

Лечу – или меня проталкивает тугими волнами, как орех по пищеводу? Давит плечи, вместо воздуха что-то липкое, смрадное, как чад пригоревшей мясной пищи, далеко впереди маячит комком туманная серость…

… нашей кухни ранним утром, когда мужа надо покормить, собрать на службу и самой туда же собраться, да ещё успеть обиходить моих предков, вот у отца с голоду не один живот – и грудь втянулась, одни осколки ребер под кожей торчат по сторонам мамы сидят в белом мужнины родители умерли сам он давно сирота оттого и не противился когда я решила делать выкидыш у кошки он вообще их топит не успеваешь из родильной сорочки вынуть а они все быстрее чего копаешься… всё быстрее и быстрее затягивает как водоворот и хочет выбросить в остылую постылость…

– Нет, НЕ ХОЧУ ТАКОГО!

У меня нет губ, нет гортани, нет голоса – кричу всем телом.

„Ну и с чего баламутишься? – говорит уютный голос позади. – Не желаешь туда – и не надо“.

Взлетаем кверху, даже не повернув и вроде бы не сменив курса. Впереди облаком смолистых ароматов колышется пушистая тьма, голые плечи овевает зелёный шум, зелёный весенний ветер.

„Карел?“

„Ага. Янек и хотел, и не так чтобы хотел – а ведь ты и ему, не одной себе долю выбрала. Но я желал стать рядом с тобой куда больше, так что уговорил Яна сработать по одному делу дважды“.

Как-то сразу я догадываюсь, о чем он:

„Секвойя – дерево однодомное“.

„Вот именно. Муж и жена в одном стволе и одной кроне“.

„Секвойя родится заново?“

„Теперь да. Надеюсь, ты не против моего соседства на ближайшие три тысячи лет?“

„Они тут что, – все такие? Разумные деревья“.

„Не уверен: вот придём на место, надо будет поговорить. Вроде как эти разновидные хвойники брали плодоносную силу от Старика, но теперь он сам, мы сами будем зачинать семя и рассевать по всей нашей древней земле. По всем континентам, как было еще до человека“.

„Три тысячи – ещё далеко не вечность“.

„Жадная. Ненасытная. Это только начало. Не хочешь достать вершиной до облаков? До звёзд и планет? Сама стать планетой, звездой… солнцем… вселенной… Им?“

… Снится ли юной Эгле Старый Секвойя или Юному Секвойе видится могучая седая Ель?»

Седая Ель. Эли. Элен. Елена. Моя жена Элька так не любила своего имени Элеонора, что его позабыл даже я. Для меня не было никаких сомнений, что это она сама в некоем дальнем, параллельном, непонятном для меня мире внедрилась в Отца Всех Секвой и стала их прародительницей. Ведь и сам я уходил на время в некий изначальный рай и разговаривал с подобным Древом Каури, Абсаль же была чистейшим порождением того чистого мира. Мы несли это в своей наследственной модели; мы поглощали пыльцу многих разумных Древ; удивительно ли, что одно из них захотело таким образом меня утешить! Даже то, что Эли презирала меня и не хотела возвращаться в родимое кубло, также было частью этого утешения. Даже тот факт, что у меня в этом варианте бытия существовали родители, пусть и покойные. Даже выходящая за пределы история с её новым другом. Но более всего – как бы невзначай проскочившая реплика об «изрядно пожившей даме».

Зерно, Семя, Яйцо, догадывался я, – то был одновременно и её дар, и её дитя. Как уж это получилось, через какие слои пространств пелены времён проникло – я не мог судить.

«Как так – не мог? – сказало нечто, стоящее вовне. – Смотри. Вот. Ну а теперь – можешь?»

И я понял. Это стояло вокруг моей мысли жемчужным туманом, не вмещаясь в грубые человеческие слова, которыми я только и мог оформить его в своих мыслях.

«Тебе нет причин более сокрушаться, мучиться сознанием греха и болью утраты», – сказало нечто.