Ангел
Шрифт:
— Вас не удивляет, что мы так быстро нашли место, где Вы столь опрометчиво пытались спрятаться от нашей заботливой «опеки»?
Услыхав, словно во сне, своё имя, человек поднял с усилием конвульсивно подрагивающую голову, и с трудом сфокусировал на обезьяноподобном «лице» говорившего свой взгляд. Его колыхало, тело ходило от слабости и дурноты ходуном, как если бы в нём разом работали несколько окончательно разлаженных механизмов продольного и поперечного колебания.
— Здравс…ствуй, вонюч. чее ж. животное…, - Гарпер натужно закашлялся, с усилием сел и сплюнул сгустком больной, бордово-фиолетовой крови прямо под ноги Ведущему. Прямо сквозь прорехи выбитых зубов. Очевидно, его внутренности были так же сильно повреждены. И лишь некая незримая грань, не позволяющая перерасти сложным внутренним травматическим нарушениям в необратимые, удерживала его от быстрой смерти. Что и говорить, тонхи хорошо узнали и усвоили анатомию человеческих существ. И знали, как и куда бить, чтобы не лишить «гомо сапиенс» жизни сразу.
И ещё, пожалуй, врождённое упорство, упрямство, внезапно всколыхнувшийся внутри сердца гнев, да неуёмная жажда жизни не давали вчерашнему успешному гангстеру и прозорливому бизнесмену сломаться окончательно…
— Ну, зачем же Вы так, мистер «крутой»? Так, кажется, на местном диалекте звучит Ваш «социальный статус»? Взгляните на своё нынешнее положение! Где же Ваш, столь любимый Вами ранее, внешний лоск? Где та уверенность в себе, с которой Вы распоряжались собственной жизнью и жизнью своих соплеменников? Вы более не имеете привычки пускать дым изо рта? Странно… Я вижу перед собою другого, непривычного миру мистера Гарпера. Вы хамите мне в моём доме, являетесь сюда в своём теперешнем непотребном виде и при этом ещё загадили своими нечистотами мой же уникальный пол… А ведь этот пол, как и всё, что здесь Вас окружает, милейший, преодолели такие непостижимые Вашему разуму расстояния, чтобы попасть на вашу ничтожную планету, что в науке её не найдётся даже таких цифр! Мне кажется, Вам стоило бы быть немного более уважительным к вещам и предметам, которые Вас окружают, и о которых ваше племя имеет ещё меньшее представление, чем о собственном, слабом и презренном, теле… — Создавалось впечатление, что Наагрэр изумлён, но при этом сдержан и лоялен, словно превосходно воспитанный сиятельный лорд к разнузданному гостю его поместья.
И ненавязчиво, почти вежливо корит того, надеясь воззвать к благоразумию недотёпы, позорящего в глазах общества собственное лицо.
— Ваше поведение, дорогой мой Питер, меня шокирует, и должен Вам заметить, что в Вашем теперешнем положении…
Нечего сказать, Ведущий столь превосходно овладел земным наречием и «понятиями» этого мира, которыми теперь столь мастерски и оперировал, что его речь была безупречна и доходчива даже для самого придирчивого филолога. Если не видеть физиономии говорящего да исключить из внимания жёсткий гортанный «привкус» произношения, легко было ошибиться, утверждая, что речь произносит не инопланетный монстр, а басовитый человек, до тонкостей знающий риторику, логику, схоластику, как науки, а так же грамматику, лексику и фразеологию земного языка.
Что же, высоко стоящей на лестнице развития цивилизации, в лице непринуждённого трёпа Наагрэр, нужно было отдать должное, она по максимуму быстро и детально ассимилировалась к существующим условиям. И даже язык не стал для неё той помехой, которая делает барьер взаимопонимания непреодолимым.
Однако Питер уже не слушал высокопарного монолога Доленграна. В его голове вновь помутнело, и к горлу коварно подкатывала проклятая тошнота. Насколько он мог сам по себе судить, к его сильнейшему сотрясению мозга и выкрошенным пенькам зубов весьма «удачно» примешаны ещё и сломанные рёбра, растянутые сухожилия и мышцы рук и ног, порванные ноздри и качественно отбитый «ливер».
Борясь с неприятными до умопомрачения ощущениями, он нашёл в себе силы перебить благозвучные и саркастические разглагольствования тонха:
— Чего тебе от меня нужно, научившаяся болтать обезьяна? Не денег же и не власти в парламенте, если я правильно понимаю твою «шизу», которую ты тут мне несёшь? Я сам вижу своё «теперешнее положение», гамадрил… Так что давай, отбарабань мне что-нибудь поконкретнее. А то мне очень, просто непереносимо, плохо. Веришь? Твои колорадские жуки, эти подонки с гадким запахом из мерзкого рта, меня совсем замордовали. И если я не сдохну тут от твоего «гостеприимства» к утру, быть может, я ещё смогу уловить, чего хочет от меня Ваше Блошиное Величество… А если нет — тогда отнесите меня обратно, откуда взяли, а то мне придётся обрыгать и твои царственные коленки…
Выдав столь длинную для своего нынешнего состояния речь, Гарпер с трудом перевёл дух. Было видно, каких чисто физических усилий стоила ему его «отповедь». Придя в себя, он вышел из безумных полугрёз, и страх, преследовавший его в неспокойном сне, в его кровавом кошмаре, улетучился.
Наяву он был прежним, настоящим Питером Гарпером — несгибаемым, жёстким и властным. Несмотря на своё безнадёжное и униженное «теперешнее положение», на побои и непереносимую, порою, боль.
Услыхав оскорбительную тираду человека, Шестеро Вопрошающих гневно и негодующе заворчали и попятились от него, как от чумного. Воины, наоборот, сделали решительный шаг к полусидящему на полу человеку, будто намереваясь немедленно наказать того за непочтительность, однако заинтригованный такой непокорностью и несломленностью Правитель сделал всем нетерпеливый знак рукой:
— Тихо! — В помещении действительно воцарилась гнетущая тишина. Верховный словно находил забавным бесплодное упорство забитого слабого существа.
Прищурившись, тонх долго внимательно вглядывался в оплывшее и быстро синеющее от перенесенных ранее ударов лицо дельца. Затем медленно и с расстановкой выдал:
— К Вашему сведению, мистер Планетарная Храбрость, мои глашатаи Веры и мои Воины крайне недовольны Вашим поведением… Мне кажется, все мы здесь искренне и неподдельно огорчены тем, что Вы имеете наглость оскорблять своими глупыми речами расу, значительно превосходящую вас в развитии так же, как вы — упомянутых Вами обезьян…
— А мне как-то начхать на ваши переживания, знаешь ли… Ну, если ты, конечно, хочешь, то можешь извиниться за меня перед ними. А по мне… Перечешутся, если что не так! — Гангстер смачно высморкался обильной сукровицей из сломанного носа. Обрывки едва затянувшихся «крыльев» ноздрей защипало, они снова начали кровоточить. Лицо Питера несколько досадливо перекосило от боли в сломанных хрящах и от того, что это усилие вновь заставило колоколом загудеть и так не утихающий перезвон бубенчиков в трещащей голове.
Он звучно и витиевато выругался. Подумав, он вновь плюнул тягучей розовой слюной на пол и неожиданно громко икнул. Вопрошающие зашипели. Воины переглянулись.
Создавалось впечатление, что Питер, едва не падающий от болевого шока в обморок, черпает в своём отчаянном и задиристом хамстве столь необходимое ему сейчас мужество и силы. Будто он решил хотя бы умереть, не скуля, а с достоинством, как и подобает настоящему мужчине, раз уж он не в состоянии физически справиться с теми, кто нависал сейчас над ним угрюмыми и непреодолимыми скалами.
Впрочем, подобные мысли о поведении человека могли прийти в голову лишь землянину, да и то поднаторевшему в искусстве словесных пикировок, знакомому с классикой издевательства над соперником. Пусть данное мастерство и оттачивалось кем-то на пороге собственной непредсказуемой Смерти. Умение посмеяться над врагом, пожалуй, принадлежало здесь в полной мере лишь человечеству. Да ещё, наверное, что-то слабо, но всё-таки смыслил в этом ещё сам Доленгран. Потому как его шея и уши внезапно приобрели серый оттенок, как если бы в него под давлением накачали табачного дыма…