Анабиоз
Шрифт:
Четвертый слой преподносил свои загадки.
Но это все потом.
Сначала — найти Элю.
Я вышел к подъезду, остановился. Прислушался. Со стороны Нового Арбата доносились размеренные глухие удары, будто забивали сваи. В конце улочки тихонько брел человек: издалека было не разобрать, мужчина или женщина. Шелестела листва, где-то высоко, в кроне дерева, свиристела какая-то птица. Дверь подъезда была распахнута, кодовый замок выбит. Из глубины дома доносились странные звуки…
Музыка? Или кто-то напевает себе под нос?
Я вошел в подъезд. Тихо, никакого движения. Только эта дурацкая песенка.
Мы жили на втором этаже. Я стал подниматься по лестнице, поглядывая на обветшалые, покрывшиеся плесенью двери. За каждой из них таились свои истории, правильные и не очень судьбы.
Вот здесь живет… жил… пацан-наркоман. Выращивал травку под лампами в кашпо, прямо у себя в комнате. Небуйный, только музыку иногда по укурке врубал посреди ночи. Но по первой же просьбе выключал и извинялся. А за этим стальным монстром, которого язык не поворачивается назвать дверью, жила… живет… тетка с двумя мелкими дочерьми. Девчонки невоспитанные, а оттого наглые и беспардонные.
Двери, двери, двери…
На площадке между этажами я остановился. Не знаю почему. Словно почувствовал: сейчас что-то произойдет.
Мелодия, доносящаяся сверху, прервалась, как будто кто-то резко выключил запись. Или поставил на паузу. Стало тихо…
А потом громыхнуло.
Я дернулся, еще не понимая, что за резкое пиликанье ворвалось в этот притихший мир. Крутанулся на месте, ища источник звука, и только после этого почувствовал дрожь в кармане.
Звонок!
Но я же ставил телефон на виброрежим! Почему он так голосит? Черт подери! Как он вообще может здесь звонить? Неужели связь наладили?
Путаясь в движениях, я вытащил мобильник. Раскрыл.
И вздрогнул.
На экране высвечивалось: «Эля вызывает…»
С третьего раза палец попал по нужной кнопке…
— Алло, — осипшим голосом проговорил я.
В динамике звенела тишина. Глубокой, бездонной пустотой она дрожала где-то по ту сторону мембраны, и эта дрожь передавалась мне. Сглотнув, я ощутил, как пропадает так и не наладившаяся связь. Связь между прошлым и будущим, между жизнями, между душами.
— Алло! — заорал я. Стекла в подъезде задребезжали от истошного вопля. — Алло! Алло! Ты слышишь меня?!
Короткие гудки втекли в ухо, впились в сознание, оборвали что-то внутри. Разрезали тонкую нить, держась за которую я шел сюда через все безумие проснувшегося мира, через боль и жуть, через озверевший город, через проржавевшее насквозь время и до неузнаваемости искореженное пространство.
— Алло… — беспомощно прошептал я, глядя на опустевшие палочки антеннок в углу экрана. — Алло.
Тихо.
Мобильник выпал из ослабевших пальцев. Подпрыгнул и застыл на ступеньке.
Зачем я принес его сюда? Зачем взял с собой? Почему не выбросил еще тогда, на Киевском шоссе? Чтобы услышать, как рвется связь с реальностью?
— Ненавижу тебя, — обронил я, понимая, что вещь ни в чем не виновата. Что внезапно заработавший кусок пластика с микросхемами — тоже всего лишь жертва взбесившегося мира. Но что-то черное все равно рвалось изнутри, вымораживая артерии. — Ненавижу.
Каблук расплющил мобильник легко. Словно тот был сделан из картона. Какая-то деталь отлетела в сторону и застряла в паутине у позеленевшей от плесени батареи.
В груди полыхала страшная, холодная ярость.
Я еще не дошел.
Эля ждет.
Крепко ухватившись за перила, я двинулся вверх, отсчитывая ступени. Раз, два, три. Раз, два, три. Семь, восемь, девять, десять, одиннадцать…
Второй этаж. Налево.
Единственная дверь на всей площадке приоткрыта. Наша дверь. И из квартиры снова доносится эта едва различимая, бубнящая мелодия…
Я толкнул дверь с такой силой, что та чуть не слетела с петель. С хрустом шандарахнулась о вешалку с истлевшей одеждой да так и осталась там, будто приклеилась к лоскутам плаща.
Мелодия опять оборвалась. В дальней комнате звякнуло, послышались быстрые шаги через коридор, в кухню, а оттуда — в зал.
— Эля, — прошептал я, и бросился вперед, буквально снося распахнутую дверь ванной. — Эля!
Влетел в зал и… замер на пороге, придерживаясь рукой за косяк.
Щёлк.
Картинка отпечаталась на сетчатке как-то вся сразу, с мельчайшими деталями, будто на матрице фотоаппарата.
Щёлк, и кадр в семейный альбом готов…
Оборванные куски штор. Диван с прогнившими подушками, из которых торчат ржавые пружины. Шкаф с перекошенными от влаги и зимних морозов дверцами, одна приоткрыта, внутри видны истлевшие мамины кофты на разноцветных пластиковых плечиках. Сервант с расколотыми стеклами, сдвинутым в угол сервизом. Серебряных стопок и блюдец нет — только следы от них на толстом слое пыли. Потолок со вспучившейся побелкой и грязной люстрой по центру. Изъеденный то ли молью, то ли мышами ковер. Рассыпанные вдоль плинтуса скукоженные журналы: изображений на выцветших обложках теперь уже не разобрать.
Посреди комнаты — мужик с высоким костистым лбом, крючковатым носом и бегающим взглядом. Глазки блеклые, похожие на рыбьи. В руке кухонный нож, на плече мешковатый рюкзак. Поверх какого-то рванья — моя старая, но все еще крепкая кожанка.
А рядом с ним, на полу…
Эля.
Она лежит навзничь, голова неудобно повернута в сторону, волосы разбросаны, глаза закрыты. Юбка из прочной ткани не сгнила, а вот хлипкая блузка разошлась по шву и размахрилась. На груди видна полоска лифчика.
Щёлк…
Кадр поплыл. Ушел из статики.
Мужик шмыгнул носом и прищурился, рассматривая меня. Отступил на шаг, отвел в сторону руку с ножом. Наверное, лицо у меня посерело и стало страшным, раз мародера так проняло.
— Мой дом, — сказал он. Отрывисто, как сплюнул. — Разорался тут. Алло, алло… Ну, алло. Иди своей дорогой, чел, ищи другие места.
Я не пошевелился, только пальцы сильнее стиснули рейку дверного косяка. Сознание медленно затягивала темная пелена, лишая способности трезво соображать. Взгляд соскользнул с рыбьего мурла подонка, уперся в лежащую Элю. Неподвижную.