Амрита
Шрифт:
Джюнко. Оказывается, это она держала нас всех вместе, как связующее звено. Для меня она была олицетворением материнства в гораздо большей степени, чем моя собственная мама.
С тех пор как Джюнко ушла, мы все расползлись, разбежались. Мама по вечерам чаще всего уходила из дома. Микико допоздна веселилась со своими университетскими друзьями. А я большую часть времени проводила с Рюичиро в его квартире. Это было довольно странное место, скудно обставленное, но зато наполненное воздухом свободы и независимости. Здесь меня никто не трогал.
Разумеется, он был первым, кто услышал кассету после меня.
На мой вопрос, знает ли он эту песню, он ответил, что, кажется, слышал ее когда-то давно.
– Это очень старая песня. Может, это кто-то из твоих бывших решил о себе напомнить? Любовное послание из прошлого, – добавил он с отвращением.
– Что за бред ты несешь! А для любовного послания и вообще как-то слишком мрачно, тебе не кажется? Ну скажи, что в этой песне любовного?
– Я вижу, ты внимательно вслушивалась, – заметил Рюичиро.
– Ой, а мы, оказывается, умеем ревновать, – ответила я, взглянув на него с интересом.
В полупустой просторной комнате на полу у стены стоял большой чемодан, в котором Рюичиро держал свою одежду. Он использовал чемодан вместо шкафа. Я взглянула на это чемодан и на секунду представила, что завтра Рюичиро снова уедет далеко – далеко. И от этой мысли мне стало так одиноко. Так странно и печально.
Я ведь просто пришла его проведать, но вот – выглядываю в окно, а там уже стоит вечер: солнце еще немного – и исчезнет за горизонтом, ненадолго оставив в небе после себя пурпурный след, а там глядишь, и засверкают на ночном небосклоне золотые звездочки…
… С улицы доносятся голоса тетушек, идущих в продуктовые лавки, и крики детей, возвращающихся домой. Одно за другим загораются окна, а у меня начинает бурчать в животе от голода… Человеческое тело по-своему отсчитывает время – с этим ничего не поделать, поэтому мне становится еще печальнее, а чувство одиночества разрастается до невообразимых размеров… И, тем не менее, жизнь продолжается. Я чувствую жизнь.
Если бы я была одна, без Рюичиро, не думаю, чтобы я так сильно все это переживала. Когда двое людей оказываются вместе, и время течет мимо них, и они наблюдают за этим течением – этого достаточно, чтобы вызвать к жизни яркие образы.
Уходящий куда-то вдаль густой лес, в котором всегда сумрачно, потому что солнце не может проникнуть сквозь его пышную листву, под его нависшие кроны…
Озеро в утренних лучах – как сияющий солнечный зайчик…
Высокие горы, вершины которых отражают солнечный свет подобно зеркалам…
Все эти прекрасные картины.
Подняв голову, я вижу Млечный Путь: тройственный союз Альтаира, Веги и Денеба. Смотрю вверх, пока не затекает шея. Смотрю на огромного белого лебедя, расправившего над нами свои крылья.
Все эти прекрасные чувства.
В тот момент, когда кажется, что время остановилось, ты вдруг понимаешь, что все продолжается. Где-то что-то движется, шевелится без остановки. Как больно это осознавать!
Но мы можем уйти вдвоем, можем покинуть все это. Мы приникнем к вечности, проникнем в желанный мир безвременья, который так далек и так прекрасен, что людям не под силу осознать и принять эту запредельную красоту. Поэтому в нашем мире не будет людей, а будут только горы и океан. И мы будет говорить с ними… Мир вне физического существования…
… Однако в животе у меня все громче урчит от голода. Ну и, кроме того, мне надо позвонить на работу и узнать, во сколько приходить завтра утром… Плюс еще тысяча подобных мелких дел. «Можно взять почитать этот журнал?» – «Ага, бери. Я уже его прочел», – гениальный диалог, но ни на что другое мы не способны… Наша плоть. Наши голоса. Места, которые нам доступны, и места вне нашей досягаемости, куда никогда – никогда не добраться. Скачут мои мысли, подстегиваемые одновременно ограниченностью и безграничьем.
Думать – это то, что мне остается, но именно поэтому мои мысли и включают в себя все – все – все…
Вот и заканчивается еще один роскошный день, уходит, унося с собой эти картины и эти чувства. Унося с собой мои мысли.
Что бы вы почувствовали, если бы ни с того ни с сего к вам на улице подошел взрослый незнакомый мужчина и окликнул вас: «Эта песня была про тебя. Ты внимательно ее слушала?»
Я так удивилась, что мне показалось, будто я вообще не здесь и все это происходит с кем-то другим. В другом мире, в другом измерении…
Обернувшись на голос, я увидела рядом с собой высокого человека, Позади него алело ясное вечернее небо. На вид человеку было не меньше тридцати пяти, а может быть, и все сорок. Дядечкой не назовешь – слишком для этого молод, но приятелем тоже не назвать – возраст уже не тот. Худой, малозаметный и, по-видимому, одинокий человек. У него были почти прозрачные светло – карие глаза. Как у Кодзуми…
– Не понимаю, о чем вы? – спросила я, тоскливо думая, что, пожалуй, пришла пора прикрывать эту лавочку по набору товарищей со странностями.
– Я о кассете, которую ты, если не ошибаюсь, получила по почте некоторое время назад. Это я ее послал, – сказал он тихо, но отчетливо.
– Ах, вот оно что. Вы об этом… Об этой кассете. Понятно. А могу я узнать, кто вы вообще такой?
– Хочешь знать, как меня зовут?
– Мне наплевать, как вас зовут. Лучше скажите, откуда вы знаете мой адрес, зачем вы прислали мне эту кассету и что все это значит?
– Меня называют Месмером. Просто Месмер, и все. Этого вполне достаточно, – сказал он.