Амрита
Шрифт:
И еще, мне бы не хотелось снова становиться такой, какой я была до падения с лестницы. Ведь это так скучно…
Я любила себя теперешнюю. Любила несмотря ни на что.
Если подумать, что хорошего в стопроцентном здоровье? Жизнь не становится от этого легче. Мое одиночество – это неотъемлемая часть моей вселенной, а вовсе не патология, от которой надо во что бы то ни стало избавляться. По крайней мере, я чувствую это именно так.
По этой же причине моя мама – вечная невеста своей больной судьбы.
Судя по всему, маму вызывали в школу – она спрашивала точное время. Надо было поскорее уходить, пока она не договорила, а то придется выслушивать бесконечные жалобы и давать бессмысленные советы. Я быстренько выключила телевизор, схватила сумку и выскользнула за дверь.
Наш небольшой городок я знала, как свои пять пальцев и ясно представляла, где искать брата – прогульщика.
Ёшио оказался там, где я и думала, – в зале игровых автоматов на торговой улице недалеко от станции. Он сидел в полумраке, освещенный только светом монитора, и с серьезным, почти взрослым лицом играл в «Колонны» – копил и складывал драгоценные камни, набирал очки.
– Вредно для здоровья с такого юного возраста хоронить себя в залежах драгоценностей. Пора с этим завязывать, – сказала я вместо приветствия.
Брат вздрогнул от неожиданности и обернулся на мой голос.
– Саку? Ты что здесь делаешь?
– Из школы позвонили домой, – улыбнулась я.
Автомат заверещал. Игра закончилась.
– Мне нравится эта игра. Все такое красивое… – сказал брат и уставился на экран. Там из большого мешка непрерывным потоком сыпались переливающиеся разными цветами драгоценные камни.
– А что мама? Она рассердилась? – Не знаю.
– Саку, тебе когда на работу? – Скоро.
– Слушай, можно я с тобой пойду?
– Ты это не очень здорово придумал. Хочешь, чтобы и мне от мамы попало?
– Нет. Я просто домой не хочу идти…
Мне стало жалко его до слез. Было видно, что ему очень плохо, и я просто физически почувствовала, что растить детей – это не для меня. Хотя, может быть, со своими все по-другому…
– Ладно. Давай пока перекусим где-нибудь. Как насчет окономи-яки [9] ?
9
Окономи-яки – буквальный перевод «жарить то, что вам по вкусу». Большая жареная лепешка с морепродуктами и овощами, политая майонезом и специальным соусом и посыпанная сверху сушеной стружкой тунца. Внешне немного напоминает пиццу.
– Я с тобой!
Мы вышли из зала игровых автоматов и в темпе пробежались по торговой улице. Наконец нашли одно старое заведение, в котором готовили то, что нам было нужно. Раздвинув створки двери – задребезжало матовое стекло, – мы вошли внутрь. Внутри – никого, если не считать хозяина.
– Нам, пожалуйста, одну простую, одну со свининой и порцию яки-соба [10] , – сказала я хозяину, усаживаясь на татами рядом с низким столиком со встроенной большой плитой.
10
Яки-соба – жареная гречневая лапша.
Хозяин принес все необходимое, и мы с шумом принялись за дело – жарили, переворачивали, снова жарили и ели.
– Слушай, а почему ты с самого начала с мамой не поговорил? – спросила я как бы, между прочим. – Сказал бы, что неважно себя чувствуешь, что хочешь отдохнуть. Она бы не стала тебя в школу насильно гнать…
– Да я пока дома – вроде все нормально, а как пройду полдороги до школы, так чувствую, что сил никаких нет. И так мне неохота в эту школу идти, просто ужас! – сказал брат.
А что еще он мог сказать?
После еды мы оба притихли. Сквозь закрытую дверь в заведение проникали уличные звуки. Вечернее солнце косо падало через небольшое окошко на старую плиту. «Наверное, все-таки уже послевоенная», – подумала я.
– Кажется, мама очень переживает.
– По какому поводу?
– Что я так изменился…
– Глупости. Ты же школьник, ты просто растешь, – сказала я, хотя на самом-то деле знала, что он прав. Причем мама переживает за него именно потому, что он еще очень маленький. – Вот вырастешь, заведешь себе подружку, начнешь пить, курить, сексом заниматься. Жизнь пойдет такая, что с мамой об этом особо не поговоришь. И если ты уже сейчас начал беспокоиться по этому поводу, то что же дальше будет? Реши для себя, что ты хочешь, и так и живи. Понял?
Я взглянула ему в лицо и в который раз за последние дни убедилась, что с братом что-то не так. Как будто в нем что-то разладилось. Еще совсем недавно он был обычным жизнерадостным мальчишкой. А теперь угрюмо сидел напротив меня в косых лучах солнца. Широко посаженные глаза, длинные ресницы – это от отца, маленький рот – от мамы.
Но угрюмость – ладно, дело совсем не в ней. Просто в его лице появилось что-то старческое, совершенно не соответствующее его настоящему возрасту. Неизбывная усталость.
– Знаешь, Саку, ты очень крутая, – вдруг сказал брат.
– Это еще почему?
– Потому.
– Да ну?
Вместо ответа он сказал:
– Э – эх, попадет мне от мамы сегодня!
– Лучше пусть она ругается, чем плачет. Так что давай, собирайся и дуй домой.
Мы с братом распрощались у дверей старого заведения.
Я отправилась на работу.
В неярком свете заходящего солнца торговая улица приобрела какой-то новый облик – как будто из отдельных кусочков вдруг сложилась целая картинка.
Улица стала похожа на восточный базар.
На холодном вечернем небе поблескивали первые золотые звездочки.
Справа и слева вдоль улицы хлопали на ветру красно – белые рекламные флаги с надписями вроде «продаем дешево».
В течение следующих десяти минут – всю дорогу до автобусной остановки – я думала о детях. О том, как их рожают и воспитывают. Я думала о маме, у которой от двух мужей осталось двое детей с огромной разницей в возрасте, и о том, что мама в последнее время очень волнуется за брата.