Чтение онлайн

Один лишь солнечный майский день после нашего приезда, и погода становится ужасной не по сезону: постоянно льет дождь, ветрено, холодно, а однажды ночью идет такой сильный град, что наутро острые белые льдинки хрустят под ногами, как снег. Холод и несколько дней, необходимых, чтобы оправиться от длительного перелета, развеивают мое философское настроение, и я снова начинаю чувствовать себя в привычной стихии. Я приехала в Италию в отпуск, не на работу, как в предыдущие два раза; у меня впереди целых три недели, и большую часть этого времени я проведу в качестве гостя Джанфранко, а остаток — в Перудже с Раймондо. Я выбрала Италию для празднования пятидесятилетия, потому что именно здесь отметила два предыдущих юбилея — тридцать и сорок. Я также хочу узнать, что происходит в мире итальянской гастрономии, и надеюсь, это поможет мне сделать свою еженедельную рубрику в местной газете более интересной. А еще я вернулась потому, что слишком долго не видела страну и людей, которые так сильно повлияли на мою жизнь. Но на этот раз я остро чувствую, что вернулась в этот мир женщиной гораздо более уверенной и обретшей внутренний покой, по сравнению с моими предыдущими путешествиями. Я почти себе нравлюсь.

На следующий день Джанфранко везет нас на виллу. Я потрясена при виде такого количества комнат, дверей, арочных проемов, садиков, скрывающихся за углом, обеденных залов и лестниц, внезапно приводящих в крошечные уютные гостиные. Вилла построена в XIV веке, и в одном из помещений по-прежнему стоит мебель той эпохи. Несколько комнат закрыты — они принадлежат пожилому члену семьи, который до сих пор там живет, — но остальная территория в полном распоряжении Джанфранко и его партнеров по бизнесу.

Кухня огромна, а обеденный зал элегантен, официален и чопорен. На улице беседка: длинные столы под аркой, увитой лозами, где здорово засидеться до полуночи теплыми летними вечерами. На обшитых панелями стенах в одной из комнат — черно-белые фотографии знаменитостей и высокопоставленных персон, приезжавших на виллу в 1940-е и 1950-е годы. Среди них — очень молодая Элизабет Тейлор и юный, ослепительно красивый шах Персии. Территория виллы великолепна: идеально ухоженные клумбы, фонтаны, скульптуры и большие керамические горшки с лимонными деревцами.

Меня переполняет гордость за Джанфранко, его удивительный талант находить самые красивые рестораны для работы. Я также вижу, что этот бизнес грандиознее всего, за что он брался прежде. На просторной кухне достаточно места для трех шеф-поваров. Пока большинство заказов — это приемы в честь свадеб и причастий более чем на сто человек.

Стоя посреди этой огромной кухни, чувствую себя как дома. Знакомые большие сковородки с низкими стенками, в которых булькает соус, словно приглашают подойти и помешать их содержимое, и я так и делаю, поддавшись инстинкту и окунув деревянную ложку в маслянистое темное рагу из говядины, щедро приправленное перцем. Второй шеф-повар Джанфранко — высокий, красивый юноша родом из Албании; он вытирает столешницу из нержавеющей стали, чтобы я могла разложить все необходимое для приготовления чизкейка. Не могу удержаться, когда есть возможность поработать на такой кухне. Третий повар — краснолицый, жилистый коротышка. Какое-то время мы трое продолжаем неуклюже натыкаться друг на друга, вежливо извиняясь, пока не определяем границы своей территории.

Я очень волнуюсь перед встречей с Игнацио. Мне уже доложили, что он ушел из «Ла Кантинетты», встретил женщину, стал отцом и купил собственный ресторан. Но за два года он разорился и теперь снова работает официантом у Джанфранко: одинокий отец восьмилетней дочери, с которой видится дважды в неделю. Я поражаюсь удивительному совпадению: через десять лет мы трое снова оказываемся вместе — спевшаяся троица, которую не разделило ни время, ни расстояния. Это не случайно.

Еще не успев увидеть Игнацио, слышу знакомый голос, и вот он появляется: волосы уложены гелем в острый хохолок, все то же прекрасное лицо, каким я его помню, разве что крепкое тело слегка располнело. Мы обнимаемся, и я делаю шаг назад: неужели он всегда был таким бледным? Джанфранко что-то говорил о его проблемах с алкоголем и злоупотреблении азартными играми, и верно: моего ангелочка Боттичелли окружает аура растраченной красоты. Мне всегда нравилось, что можно встать напротив Игнацио, обнять его за шею и оказаться лицом к лицу; я по-прежнему могу так сделать. Он делает нам эспрессо из кофемашины, которое мы выпиваем одним глотком, после чего я возвращаюсь к своему чизкейку, а Игнацио убегает накрывать на столы. Я разглаживаю лимонный крем поверх основы из крошек печенья, и меня вдруг охватывает странное чувство, как будто я вовсе и не уезжала из Италии, а тот день, когда я уехала, был вчера и плавно перешел в сегодняшний — как фокус с фотографиями, когда поверх старого изображения наносится новое. Я снова примеряю на себя свою «итальянскую» сущность.

В середине приготовления на кухню врывается Джанфранко: мешки под глазами, утренняя угрюмость — и начинает выкрикивать указания поварам, набирать номер на мобильнике, зажав в зубах сигарету под рев кофемолки. С легкой тревогой отправляю торт в духовку — Джанфранко предупредил, что термометр барахлит, — и удаляюсь в один из обеденных залов изучать меню, пока мой шедевр пропекается. Не верится, что я вообще куда-то уезжала.

Через три дня вспоминаю весь свой подзабытый итальянский, и, кажется, даже больше. Каждое утро спозаранку мы с Уильямом садимся на автобус и едем куда-нибудь. Обычно во Флоренцию, хотя однажды в дождь отправляемся в Сан-Джиминьяно с толпами туристов и визжащих школьников под навесом из зонтов. Я снова на маленькой площади, где одиннадцать лет назад зачарованно слушала немецкого флейтиста, отыгравшего весь свой репертуар. Однако непоколебимое желание этого прекрасного маленького городка развивать туризм во что бы то ни стало разочаровывает меня.

Первый день во Флоренции чуть не приносит такое же разочарование. Холод, ливень, самое начало мая — так откуда взялись эти полчища туристов? Я все время обгоняю Уильяма, и мы периодически теряемся. Я жду, когда нахлынут чувства, но ничего не происходит. Может, дело в том, что я тут уже все вдоль и поперек знаю? Почему сердце не щемит от ностальгии? Меня все начинает раздражать, от туристов на комплексном ланче до надменных официантов с их ледяным презрением — раньше такого не было. Я скучаю по лире, валюте, в которой привыкла считать, в отличие от нового евро; мне кажется, что цены неслыханно взвинчены.

Несколько вечеров подряд ужинаем на вилле. Это означает, что нужно как-то себя занять до десяти часов, когда начинают готовить ужин для персонала. В это время года клиентов мало, процесс раскрутки ресторана идет медленно и занимает много времени. Просторные и величественные обеденные залы кажутся слишком шикарными и холодными для двух-трех столиков с гостями, а Игнацио в галстуке-бабочке, нарезающий мясо на тележке, выглядит в этой пустоте странно.

Когда приходит время ужинать, приказываю себе не набрасываться на еду, но мне хочется попробовать все, что стоит на столе. Здесь мягкий сладковатый пекорино, нарезанный дольками, со свежей плоской зеленой фасолью; маринованные сердцевины артишоков в лужице из зеленого масла; божественная пепозав исполнении Джанфранко — перченое говяжье рагу, которое он делал еще в «Ла Кантинетте»; ломоть острой колбасы салями, куски которой кладут на восхитительный мягкий хлеб с хрустящей корочкой — от него я никогда не могла отказаться.