Амок
Шрифт:
Пип испугался: не сошли ли они с ума все вместе?
Жрец подбросил еще больше угля, добавил травы и завыл таким голосом, будто из него тянули жилы. Хоровод завертелся так стремительно, что у Пипа в глазах зарябило. Крики «Багара-Тунгаль» слились в сплошной вопль, в котором выделялось одно слово: «Явись!»
Трава на алтаре вспыхнула ярким пламенем, осветила всю церковь, но вскоре погасла. Погасли и светильники. Сразу стало темно, как в погребе.
И вот гладкая передняя стена стала потихоньку раздвигаться. Щель все увеличивалась. Показалась комната, приподнятая как сцена, а посредине ее – огромная статуя. Фигура сидела на возвышении со скрещенными ногами, с пятью руками и тремя глазами, один из которых – во лбу.
На статую откуда-то со стороны падали отблески загадочного света. Перед ней стоял еще один, пустой, алтарь.
Народ, как подкошенный, рухнул ниц, и наступила тишина. Только жрецы стояли, подняв руки, и шептали молитву.
Через несколько минут снова начался шум, прихожане двинулись к статуе, что-то выпрашивая у нее. На сцену поднялся главный жрец и подвел к алтарю пожилого мужчину. Тот положил на алтарь свою руку, и тотчас взметнулась – и опустилась на эту жертву одна из пяти рук божества с зажатым в ней ножом. Брызнула кровь. Люди закричали:
– Гиранг-Ту-Ун! Гиранг-Ту-Ун!
Из толпы вышел еще один человек. Истукан и ему пустил кровь. Но, видно, не только в этом было дело, потому что народ продолжал чего-то ждать и все взывал к «Гиранг-Ту-Уну». Третья жертва не внесла изменения, и вдруг Пип увидел, что фанатически горящие глаза молящихся обратились прямо на него.
Волосы зашевелились от ужаса на голове у голландца. «Неужели они хотят принести в жертву меня?» – мелькнула мысль.
Толпа во главе с жрецом направилась в его сторону, и он едва не потерял сознания от страха. Бежать? Поздно, теперь уже не спастись. Сопротивляться, не даваться им в руки? Но их – толпа, а он всего лишь один…
«Значит, все это было сделано преднамеренно, чтобы погубить меня!» – догадался несчастный. Он почувствовал, что весь обливается холодным потом.
Жрец был уже рядом. Он шел не поднимая глаз, и когда Пип был готов закричать от возмущения, от бессильной ярости, жрец, так и не взглянув на него, прошел мимо. Следом за ним, и тоже мимо, прошла, пронеслась вся толпа молящихся. Только теперь Пип начал приходить в себя и оглянулся. Толпа сгрудилась возле каморки факира…
Не сразу Пип понял, в чем дело. Но когда понял, готов был плясать от радости.
Жрец открыл дверь, произнес какую-то речь и с большими почестями вывел из каморки человека. Но можно ли было назвать человеком это жалкое существо?
Скелет, обтянутый кожей… Казалось, что слышно даже, как стучат его кости. Длинные черные волосы и борода покрывали все лицо факира, на котором неистово светились огромные белые глаза. Он был совершенно нагой. Вместо одежды к шее его была приделана колода, похожая на те, что когда-то надевали крупным преступникам в Китае и Монголии. Но, несмотря на все это, факир отнюдь не казался обессиленным и слабым.
Пип был достаточно наслышан о факирах, даже видел их в цирке, но этот живой скелет произвел на него необыкновенно сильное впечатление. Голландец ждал, что вот-вот должно произойти нечто из ряда вон выходящее.
И – действительно произошло…
Факира торжественно подвели к алтарю, и он, как и его предшественники, протянул руку. Взлетел и опустился «божественный» нож, на истощенной руке человека выступило несколько капель крови, и вдруг… о чудо! Вспыхнули, засветились, даже задвигались все три глаза каменного божества, а из алтаря, как из печной трубы, повалил густой черный дым.
Люди радостно запели, закричали «Гиранг-Ту-Ун!», и под это сопровождение в дыму над алтарем начал вырисовываться какой-то образ. Мелькнул раз, другой и, наконец, остановился в воздухе, как привидение. Он шевелился вместе с дымом, то расплываясь, то становясь отчетливее, и постепенно принял человеческий облик. Мелькнула длинная одежда, строгое бритое лицо мужчины лет сорока. На голове его был тюрбан с пушистым султаном, под которым сверкал бриллиант. Правда, все это – расплывчатое, дрожащее, но тем не менее зримое наяву!
«Что за чудо? – ломал голову Пип. – Неужели это сделал факир?»
Но, взглянув на факира, Пип должен был убедиться, что тот здесь совершенно ни при чем. Тот сидел в стороне, безучастно-сонный, и даже ни на кого не смотрел.
Самое интересное заключалось для Пипа в слове «Гиранг-Ту-Ун», которое продолжали выкрикивать молящиеся. Пип припомнил, что он уже где-то слышал это слово. Кажется, Хаон говорил, что этот самый Гиранг-Ту-Ун и есть вождь бадувисов. Но неужели призрачное видение в дыму может быть вождем?
«Недаром эти хранители ведут свое происхождение от древней индусской религии, – размышлял Пип. – Они сохранили тут такую чертовщину, которой, наверно, нигде больше не найдешь. Всю эту сцену, движение идола и другую механику понять можно, но этот вождь в дыму…»
И вдруг видение пропало, глаза идола погасли, остался лишь прежний полусвет. Церемония окончилась. Народ начал расходиться.
– Кажется, чужестранец почувствовал всю торжественность нашего церемониала, – сказал один жрец другому.
– Кажется. Я за ним следил, – ответил тот.
Пип действительно вернулся домой под большим впечатлением. Необычная церемония, древняя церковь со страшным идолом, отрезанный от всего мира народ, – все это вызывало воспоминания о древних сказках. Конечно, нехитрая механика с движениями идола и со сценой смешна, но зато привидение Гиранг-Ту-Уна не выходило из головы Пипа. Даже во сне привиделось.
Назавтра Пип решил совершить экскурсию в окрестности. Он взял с собой Нонга, и они, с ружьями за плечами, направились на восток. Очень привлекал к себе юг, где была область «табу», но и Того, и Хаон настойчиво предупреждали Пипа не ходить туда, и он обещал последовать их совету.