$амки
Шрифт:
Дверь деканата резко распахнулась, и из нее выскочил красный как рак Рожкин. Он не глядя оттолкнул Стерхова и полетел по коридору. Михаил с ненавистью посмотрел ему вслед. В секретарской Светлана, опустив голову, что-то чирикала на пустом листке. Он отворил дверь. Декан стоял у окна:
– Подписал обходной?
– Да.
– Вот и хорошо. – Он резко отошел от окна, быстро расписался на бегунке. – Больше не задерживаю…
Как оплеванный, Михаил вышел из деканата. В коридоре, прислонясь к стене возле двери, стояла понурая Света.
– Все? Выпер?
Он кивнул.
– Это Рожкин! – зашептала девушка. – Как раз перед твоим приходом влетел к нему. Орет: «Я вам как коммунист коммунисту!.. Комиссия партийного контроля!..» Ну и вот… Минут десять орали друг на друга.
«Не только отдельные преступные лица или группы лиц, но вся система партократии явилась и является главным источником народных бедствий за последние 70 лет», – вспомнил Михаил слова Декларации ДС.
Он ободряюще похлопал по плечу Светлану и зашагал к выходу.
«Вы за все ответите! – пообещал он. – Обязательно ответите!»
На столе надрывно зазвонил телефон. Ответить? А, на х…
Рядом с первой зеленой купюрой легла вторая, третья, четвертая. Пятой не было. Под сотенными зашуршали полтинники количеством аж шесть штук. Третьим рядом угрюмо легли мятые двадцатки на общую сумму в сто долларов США. Верь – не верь, это все, Антон Рожкин разложил свой пасьянс. Судьба играет человеком – в этом он сполна убедился еще пятнадцать лет назад, в «детские-советские» времена.
Сам не понимая зачем, он вывернул наизнанку заокеанский кожаный бумажник, с которого ему издевательски ухмыльнулась девочка-порнушка. Отработанными движениями машинально перерыл ящики замусоренного стола, пошарил под погасшим телевизором. Фирма обанкротилась.
Телефон выдержал паузу и забренчал снова.
– Я… Нет Оксаны, и больше здесь не будет, – словно погружая руку в кипяток, Рожкин надавил трубкой на рычаг.
Нет Оксаны… Еще бы она здесь была! Будем еще мы, хайлайфвумен, кантоваться с пролетевшим лохом!.. Сколько раз давал себе слово не водиться с примитивными шлюхами. Глядишь, лопнул бы не так скоро.
Он сунул руки в карманы длинного бежевого плаща, который так и не снял, вернувшись домой, и побрел по квартире, зажигая свет во всех комнатах. В кухонном столе с позавчерашнего вечера светила зеленая лампа под бархатным абажуром, трое суток стояли на грязном пластике недопитые кофейные чашечки – воспоминание о последней встрече с Оксаной, после которой она легко упорхнула в другую жизнь. Непорядок, со стола надо убрать – жизнь расклеивается как раз с таких мелочей. Девку, что ли, нанять под эти дела, вяло подумал Антон. Да нет, зачем бабки расходовать, все равно съезжать… Он облокотился на край стола и с размаху сшиб на пол посуду.
Сжав кулаки, несколько минут смотрел в потолок. Потом мерной поступью робота прошел в спальню, застелил кровать, сдвинул мебель в обычный порядок, пропылесосил пол в длинном узком коридоре, чертовски похожем на тюремный. Устало опустился на мягкую коричневую тахту, закрыл глаза и безучастно думал о резвом электросчетчике, живо откликнувшемся на яркий свет в коридоре, на кухне, в трех комнатах и в двух «санпросветовских помещениях».
Вообще-то, выход был. Но он предпочитал не думать пока об этой красной кнопке.
Антон прикрыл дверь в маленькую комнату, зашел в кабинет и снял с книжной полки тонкую пачку пыльных фотокарточек. С кривой губой кинул под шкаф первые три – Оксана в разных ракурсах: в халатике, в купальнике на песке, без купальника в Черном море… А на четвертой был тот самый Толик Хохол, так вовремя слинявший на суверенный юг.
С перегнутой карточки нагло ухмылялся чернявый белозубый парень со спичкой в зубах. Ничто не выдавало в нем бывшего хиппи – и понятно: душа не та, это давно просекли на флэтах. Пять лет гусарил на папины деньги, треть жизни убил в бесконечном бардаке, все не нагуляться. Поиздержался мальчик и полез в горы зарабатывать на азиатской драке – так, по крайней мере, знал это дело Антон. Небось полюбили его и исламисты, и даже коммунисты – смазливая фотогеничная мордашка.
С болью обреченности Рожкин почувствовал близкое время злобы, разборок, обезьяньей тряски, своего и чужого страха, неотвязной сосущей ненависти. Жизнь идет, все меняет, горы сдвигаются, ледники испаряются – люди остаются теми же. Что при Брежневе с копейками в кармане, что при капитализме с долларами на счету.
Всю ли жизнь так придется? Сколько на коммунистов горбатился, а что видит-то? Вообще-то, кое-что. Еще в перестройку, слабоватое время, не для белых людей, а уже полный набор тогдашних символов – японский видак, такой же мафон, кассеты с порнухой, ужастиками и наглядными пособиями по окинавскому стилю. Это не считая комсового билета и перспективы сделаться членом бюро райкома, что не пригодилось, и примазаться к НТТМ, увы, не пришлось. А уж потом, при реформах – две приватизированные квартиры, для дел и для женщин, каменная дачка, шофер-охранник, мордоворот с газовой пушкой, в одной руке задушит хоть Тайсона. Круизы в первоклассных каютах, а в последний год – уже и Рим, Париж, Бангкок. Блеск, темп, брызги шампанского. И конец по глупости. И дай Бог вообще уцелеть.
Когда Антон слышал, что все везде, а уж тем более в Москве давно схвачено и поделено, он пренебрежительно ухмылялся. Надо уметь просечь тему, а не скулить, что оказался лишним на этом празднике жизни. И они тему нашли – здесь как раз и пригодились Толиковы связи на юге.
Примерно год они наваривались на поставках на Украину всевозможных ТНП – товаров народного потребления. Хохлы обеспечивали реализацию и платили, вопреки тамошнему обыкновению, в срок и сполна (видимо, слишком хорошо знали, с кем работают). В таких условиях не очень-то требовалось бодаться с сильными московскими группировками, участвовать в разборках за вещевые рынки или бензоколонки.
Все посыпалось, однако, с первым же провалом – вагон польской паленой водки, за который из Киева уже пришла предоплата, тормознула в Москве таможня. В тот же день эту водку расстреляли из пулеметов, придравшись к отстутствию сертификата. Видимо, кто-то из сослуживцев Толикова папаши посчитал желательным таким образом его осадить, совершенно не заботясь об интересах ни в чем не повинного Антона. Сообразив, что дело пахнет керосином, Хохол, захватив предоплату, смылся во Львов. При этом не забыл объяснить в Киеве, что бабки освоил Рожкин, – он оказался настолько хорошо прикрыт, что спорить с ним не стали.