Чтение онлайн

Этот светло-красный автобус «Духовные странствия Элдрид» так и простоял потом на дворе кузин много месяцев, в конце концов его пришлось отбуксировать назад, не Женщинам, но той семье, что вселилась в дом на Первом мысе после Женщин. Семье Бакмансонов. Самая обыкновенная семья: мама, папа и сын, которые, как уже тысячу раз говорилось, были прямыми наследниками законного владельца.

Обычная семья. Все как полагается. Как и следовало тому быть. Ужасно милые люди, ужа-а-сно, как скажет Лиз Мааламаа когда-то в будущем.

Но тогда они стояли, не подозревая о том, что произойдет: мама кузин, близняшки и Дорис Флинкенберг, в тот, значит, странно душный день в мировой истории, когда Женщины собрали вещи и оставили Поселок навсегда, стояли, и мысли у них — во всяком случае, у Дорис Флинкенберг — были невеселые. А папа кузин — у окна где-то в глубине комнаты, это было ясно и не нуждалось в проверке; не было там только Бенгта, он лежал в своей комнате в сарае, пьяный в стельку, чтобы ничего не видеть и не слышать. Женщины уехали, двор опустел, лишь Лилл Линдфорс пела печально, как раз под настроение, в голове Дорис… «Все, что казалось таким открытым, снова стало замкнутым миром», но это хрупкое настроение недолго висело в воздухе, вдруг над двором отозвалась эхом другая мелодия.

«ВЕРНО ЛИ, ЧТО МЫ ХОТИМ СВОБОДЫ… ЛЮБОЙ МЫСЛИМОЙ ЦЕНОЙ?»

Это была музыка Бенку, из сарая.

Самые последние минуты перед отъездом: местные жители с одной стороны двора папы кузин, Женщины с другой у автобуса «Духовные странствия Элдрид», а между ними дорога. Глупо, думала Дорис Флинкенберг, откуда вдруг взялась эта граница? При Женщинах подобных разделений не было.

Но даже мама кузин явно поддалась общему настроению, она вдруг повернулась к тому, кто случайно оказался рядом, и у нее вырвалось:

— Разъезжают, словно циркачи, по маленьким городишкам. Ставят палатки и зазывают всех на свои красочные рискованные представления; но не успеешь и ахнуть, а их уже и след простыл — катят себе дальше. И остаешься один-одинешенек на продувном ветру посреди площади, стоишь и дрожишь под дождем и пронизывающим ветром, а в уголках рта засохла сахарная вата.

Тем, кто оказался рядом, была Рита, Рита-Крыса, к несчастью. Она наморщила носик и сказала голосом, полным отвращения, как умела только Рита-Крыса:

— Да кто они такие? — и добавила парочку цветистых местных ругательств. «Говно». Что-то вроде «говна». «Говно» вздохнула и Сольвейг, и вздох ее никому конкретно не предназначался, просто — от усталости и вообще презрения.

Но Рита-Крыса не отпускала маму кузин и повторяла:

— Ну кто? — и сердилась, что мама кузин ей не отвечала. Тогда мама кузин поспешила сказать: «ну, ну, ну, ну», она явно побаивалась Риты.

Рита-Крыса.Она вовсе не желала жить в крошечном городишке, на центральную площадь которого — а что, если это был центр мира? — непрестанно прибывали цирки. Рита-Крыса желала разъезжать по миру (хоть вслух этого и не заявляла, и спрашивать не стоило, но ясно давала понять это; Рита — и о многом можно было судить по «положению ее носа», как выражались в Поселке, просто и ясно). Подумай о больших городах, подумай о Лондоне, Париже и так далее. А почему бы и нет,говорила Дорис Флинкенберг самой себе, стоя на глинистом дворе под низким небом поздней осени перед домом кузин… почему бы и нет? (Или на Аланде, где гостила у толстых родственников Сандра; почему бы и нет, если не брать в расчет родственников?)

Так рассуждала Дорис, она попыталась обменяться с Ритой понимающими взглядами, но Рита ничего не поняла. И просто высунула язык. А Сольвейг это заметила и, словно в поддержку, снова повторила «говно» и злобно зыркнула на Дорис Флинкенберг.

Подыгрывать Рите, похоже, было главной задачей Сольвейг в этой жизни. Она повсюду твердила: «Нас двое. Мы вдвоем». Однажды Дорис Флинкенберг показала Сольвейг статью из «Преступлений и жизни» — с самыми добрыми намерениями, чтобы ее позабавить — о двух однояйцовых близнецах Юдит и Жюльетт, которые обладали телепатическими способностями и, находясь на разных сторонах земного шара, не подозревая о существовании друг друга, в одно и то же время убили своих возлюбленных. Но Сольвейг не стала смеяться. Она отнеслась к этому серьезно. Почти благоговейно.

— Другим не понять, что значит быть близнецами, — заявила она. — Что значит быть вдвоем.

В этом было нечто почти пугающее. Что-то нездоровое.

Женщины, значит, уехали. В дом вселились настоящие владельцы. Бакмансоны. Мама, папа, ребенок.

Нормально.

Вполне достойные люди. Но Дорис Флинкенберг скучала по Женщинам.

«Все, что казалось таким открытым, снова стало замкнутым миром». Таким чертовски нормальным.

Но Дорис Флинкенберг чувствовала, что нормальность — ее враг.

Итак, когда вдруг появилось семейство Бакмансонов, словно из ниоткуда, и расположилось в доме на Первом мысу, на несколько минут все опешили. Тогда, в самом начале, когда мама, папа и мальчик, его звали Ян, и он был на пару лет старше Дорис Флинкенберг, позвонили во входную дверь дома кузин, и мама кузин приветливо им открыла, и они вошли в кухню, чтобы поздороваться со всеми членами семьи, которые собрались там обедать.

Ну, во всяком случае. Нормальная семья в прекрасной нормальной вилле рубежа веков на скале на Первом мысу, так нормально, что о нормальности твердили вновь и вновь. Он был журналист, она — фотограф, у них была еще дочка, но она не приехала, она училась искусству танца(современный танец и художественный фьюжн-дэнс с восточным влиянием, объясняла мама, Тина Бакмансон, в кухне дома кузин, словно это что-то проясняло) в Нью-Йорке.

Мальчика, который, как уже было сказано, приехал с ними, звали Ян, он поздоровался; он собирался стать морским биологом, когда вырастет, — но это они узнали уже позднее. И вот что случилось. Рита поглядела на него поверх тарелки с супом. И она… как бы это сказать… «вампирует», «вампировала», «провампирила». Его.

Это было все так дьявольски предсказуемо. Так нормально.

И Дорис Флинкенберг, как уже говорилось, всерьез почувствовала, что нормальность — ее враг.

И вот теперь она стоит в этот странный поздне-осенний день в странную погоду на скале Лоре у озера Буле и жалеет саму себя. Она вдруг почувствовала себя такой покинутой.

Это был ветер пустыни.

«…Все, что казалось таким открытым, снова стало замкнутым миром».

Дорис чувствовала, что взрослеть значит не знать, куда идти. Проклятая покинутость.

Если бы не Сандра… Сандра. Ну да, снова на Аланде.

Это проклятое беспокойство, когда Сандра Вэрн в отъезде.

Итак, Дорис Флинкенберг стояла на скале Лоре у озера Буле и дрожала от холода. Посреди поздней осени. Такой тихой, теплой, облачной, влажной.

Но что это? Что-то ярко-красное блеснуло на краю поля зрения, в тростнике, слева внизу? Что-то, что она заметила уже давно, но, поглощенная жалостью к себе, не придала значения?