Амазонка пустыни
Шрифт:
— Вы женщина, — сказал он, заикнувшись, и по гла-зам его она поняла, что он не договорил: «Вы женщина, в которую я влюблен».
«Так, так бы и говорили, милостивый государь», — думает Фанни и лукаво улыбается. Нет, в самом деле, ка-кой он милый и хороший чудак. Вот так, подойти и погладить по его волосам, разобрать прядки, свесившиеся на лоб, а потом погладить усы. Он, наверно, начнет цело-вать пальцы. И что тогда? Что?.. Ничего… Ни-че-го.
И она входит в кабинет.
Он оборачивается к ней вместе со стулом. Лицо блед-ное. Глаза воспалены, горят. Видно, не спал ночь. Блед-ный свет утра белыми пятнами ложится на его щеки. Не-ужели он все считал эти деньги? — Вы не спали, дядя Ваня?
— Нет.
— Все считали?
— Нет… Впрочем, да… Может быть… Я думал…
— О чем же вы думали, дядя Ваня?
— О многом, Фанни… О том, какой я подлец.
— Подлец?
— Ну да. Мне не надо было втравливать вас в это про-клятое предприятие… Вообще не надо было принимать вас на пост, позволять жить здесь, путешествовать с вами.
— Надо было прогнать? — тихо спрашивает Фанни и кладет свою маленькую ручку ему на плечо.
— Да, прогнать.
— Спасибо.
— Не на чем.
— Что же я вам сделала?
— Вы? Ничего… Кроме хорошего.
— И вы хотите меня все-таки прогнать?
— Если вы уедете, Фанни, я не переживу этого. Я ум-ру с тоски.
— А если останусь?
— Я с ума сойду.
— И так и эдак, значит, нехорошо выходит… "Что же мне делать, чтобы вам было хорошо?
— Вы сами знаете, Фанни.
— Улететь на небо… Туда… к подножию Божьего трона?..
Она смотрит в окно. Темно-синее небо спокойно и тихо. Ни туч, ни облаков, ни дымки. Так тиха и ее жизнь, несмотря на все приключения. Так безоблачно на ее душе.
Как ярко горит на солнце далекая вершина Хан-Тен-гри! Теперь она, как опрокинутый золотой потир, и точ-но червонцы, сыплет она на землю. Червонцы, золото Бо-жьей благодати!
Долина млеет и горит в лучах поднимающегося солн-ца. Край Небесной Империи позлащен лучами. Что до того природе, что там три дня тому назад трагически по-гиб старый Китай?
Для неба он не старый. Оно равнодушно к векам че-ловеческой жизни, потому что его века много больше лет жизни людей. И к смерти людей оно равнодушно и спо-койно смотрит на кровь и на тела усопших.
Радуется оно только счастью… счастью любви… Чья-то невидимая рука опрокинула в голубой выси золотой потир и сыплет, и сыплет червонцы на землю.
Эти червонцы — счастье. Умей только поймать его. Не упускай его. Краткотечны его мгновения. Блеснут, как молния в грозе, и исчезнут. Лови ее…
Фанни смотрит в окно, и улыбка радости поднимает концы ее губ, вот приоткрылись и брызнули жемчугом ровных зубов навстречу солнцу.
Скользнула взглядом по стене. Висит ее кабардин-ская шапка, а под ней — винтовка. Пусть висят, ми-лые…
Шире стала улыбка. Сколько счастливых минут с ни-ми пережито!
Перевела свой взор на дядю Ваню. И его щеки, и под-бородок позолотили лучи утреннего солнца. Невидимая рука осыпала и его золотыми монетами счастья из опрокинутого потира, что поднят над Божьим троном.
Бог осыпал его золотом своей благодати и бросил бриллианты счастливых слез в его добрые глаза. Счастье пришло к нему. Он будет счастлив. Она даст ему это счастье. Сами собою сгибаются ноги. Она медленно опуска-ется к нему на колени и садится, как сидела четырехлетней девочкой. Она обвивает своею рукой его шею, и раскрытые в улыбку уста прижимаются стыдливо к его губам.
— Милый дядя Ваня! Я твоя… Я хочу твоего счастья. Только твоего счастья…
Золотой потир опрокинула невидимая рука у подно-жия Божьего трона и сыплет, и сыплет золото благодати Божией на сконфуженное лицо Фанни и на счастливое лицо Ивана Павловича.
1918