Чтение онлайн

— Да, я хотел с вами посоветоваться… — немного поколебавшись, сказал Боканов — У наших ребят слабо развито чувство личной ответственности за испорченное и утерянное, недоглядели мы тут… Гимнастерку порвал — экая беда: выдадут новую! Учебник изорвал — да ведь их сотни. Почему не футболить банку из-под консервов — собьешь ботинки — починят. Я борюсь с этой беспечностью, но так ли, как надо?.. Пашков, сделал ножом щель в парте — заставил его починить парту. Снопков в коридоре мячом разбил плафон — я на его деньги, что были у меня на хранении, купил новый плафон. Лыков потерял в бане свитер, — я написал его матери письмо с просьбой либо прислать новый, либо оплатить утерянный. Брюки порвал — сам зашей и не думай, что тебе новые тотчас преподнесут.

— Правильно делаете, — одобрительно кивнул Зорин. — А на комсомольском собрании говорили обо всем этом?

— Н-нет.

— А надо, Сергей Павлович! Надо потребовать прямого ответа, до каких пор будет продолжаться эта безответственность? И, как взрослым, сказать: сейчас, когда весь народ напрягает силы для уничтожения врага, наша помощь фронту в том, чтобы на нас-то самих хоть поменьше тратились. В общем, вы меня, понимаете, Сергей Павлович, бережливость — дело всего коллектива, а не только ваше, и этой борьбе следует придать политический характер.

«А ведь прав! — подумал о Зорине Боканов. — Я все к штрафам свел».

— А все же ребята у вас хорошие! — воскликнул полковник.

Сергей Павлович, соглашаясь, кивнул головой.

— Вчера с Пашковым разговаривал — усмехнулся он. — «Почему редко в училищную газету пишете?» — спрашиваю. Пашков побагровел от возмущения: «Мою статью забраковал редактор Ковалев, приписывает мне подхалимаж!» Больше ничего у Геннадия я узнать не смог. Спрашиваю у Ковалева: «В чем дело, Володя, почему ты не поместил заметку Пашкова?» «Да посудите сами, товарищ капитан, он ее начинает словами: „К нам приехала для инспекторской поверки московская комиссия, и мы поэтому должны подтянуться“. Это ведь получается „потемкинская деревня“.»

— Редактор, пожалуй, прав, — засмеялся Зорин. — Мне нравится в Ковалеве, что он имеет собственное мнение… В конце прошлого учебного года — вы тогда еще не были у нас — отделение ваше заартачилось: отказалось писать контрольную по английскому языку; «Нас не предупредили!». Так Ковалев пошел против всех и переборол их. Я тогда еще подумал: «Надо им внушить: быть хорошим товарищем — это вовсе не значит идти всегда на поводу у коллектива». В человеке приятно, когда он говорит: «Я глубоко убежден, я думаю так» — и умеет противиться течению, если оно сносит в сторону.

Зорин помолчал, пригладил рукой петельные вьющиеся волосы и пытливо спросил у Боканова:

— Не кажется ли вам, Сергей Павлович, что Ковалев за последнее время стал сдержаннее?

— Да, пожалуй, вспышки бывают гораздо реже прежнего, — согласился капитан, — но до настоящей сдержанности еще далеко… Недавно заходит он вечером в отделение капитана Беседы книгу свою взять, у Максима Гурыбы. Вошел в класс шумно, не заметил, что капитан у окна стоит.

— Гура, — кричит Максиму, — ко мне!

Капитана Беседу покоробила эта бесцеремонность:

— Кто вам здесь нужен? Почему горланите?

Ковалев вместо того, чтобы извиниться, объяснить, что не заметил офицера, самолюбиво бросил:

— Только не вы! Я не горланю, а говорю!

Алексей Николаевич с трудом сдержал себя:

— Выйдите из класса! Вы позорите честь мундира…

Я заметил в тот вечер, когда произошел этот случай, что Володя чем-то очень расстроен. После ужина ходит один по коридору — бледный, покусывает губы. Спрашиваю у него:

— Что-нибудь произошло?

— Голова болит…

Ночь он, видно, плохо спал. Утром приходит к Беседе (мне потом об этом сам Алексей Николаевич рассказывал), дождался его Володи у дверей класса:

— Товарищ капитан, разрешите в присутствии отделения извиниться перед вами за грубость?

Беседа помедлил с ответом:

— Разрешаю… Но не потому, что мне нужно ваше извинение… все должны услышать, что вы осуждаете свой поступок.

… Боканов и Зорин остановились около перил на площадке — фойе.

— Сергей Павлович! Мы ведь из них знаешь каких коммунистов воспитаем! — мечтательно произнес Зорин, и некрасивое лицо его преобразилось. — Ленин о таких в двадцатом году говорил.

Они помолчали, думая об одном и том же — о будущем… Потом Зорин, словно одергивая себя, не желая поддаться размягчающей мечтательности, добавил:

— Но для этого надо работать очень много и очень вдумчиво…

Майор Тутукин легким шагом спускался по лестнице училища. Труба возвестила окончание первого урока. Двери классов распахнулись, и коридоры наполнились топотом ног, детскими голосами, проворным мельканием алых погон.

Увидев офицера, воспитанники на полном ходу приостанавливали бег, прижимали локти к туловищу и, поворачивая голову в сторону майора, так отбивали шаг по кафелям гулкого коридора, будто носки ботинок были полые. Это они называли «рубить строевым» и считали особым военным шиком. Миновав офицера, ребята опять мчались стремглав. Тутукин, отвечая на приветствия, думал удовлетворенно: «У Русанова нет такой четкости…».

Один малыш поздно заметил майора и в растерянности невольно воскликнул:

— Он, здравия желаю!

Тутукин неодобрительно посмотрел на него сквозь очки и прошел дальше, не ответив. В зале своей роты Тутукин вошел в плотное кольцо почтительно расступившихся ребят. Он внимательно оглядел их и, хмурясь, заметил:

— Я вижу, некоторые из вас уже успели сбить каблуки.

Те, кто чувствовали за собой вину, на всякий случай отступили в задний ряд.

— Вы посмотрите, — сделал офицер руками движение, словно раздвигал круг детей, — посмотрите, как аккуратно я вещи ношу. Этот китель мне в армии сшили два года назад, а он новехонький, не то, что гимнастерка у некоторых, — майор покосился на Авилкина.