Чтение онлайн

Началось под звуки барабанного боя ужасное наказание, свирепое, дикое наказание, которое называлось „через строй“.

Александр смотрел в лицо побледневшего предсмертной бледностью солдата и был поражен удивительным сходством с собою. Лицо солдата точь-в-точь его лицо.

Из расспросов он узнал, что несчастный уже дослуживал 25-й год своей службы, и, получив из деревни весть, что отец умирает, он стал проситься в отпуск, чтобы попрощаться с отцом. Но его не отпустили. Тогда он бежал… его за двукратный побег присудили прогнать сквозь строй и дать ему 8 тысяч палок. Это верная смерть…

Ужас охватил душу Александра.

„Боже мой, — думал он. — Отца хотел увидеть, в последний раз прильнуть к его губам и слово родное услышать, и за это его моим именем терзают и мучают так?! А я… я… Что я сделал?“

И страшная сцена в Инженерном замке предстала во всей яркости пред его глазами.

— Отец, — застонал он и тягучим, хриплым голосом зарыдал, как ребенок.

Но плакали многие из толпы, и его не замечали. Никто не знал, кто он такой.

…В дежурной комнате врача сидел седенький, с добрым лицом доктор и спешно отдавал распоряжения помощнику, что нужно делать принесенному солдату.

— Будет ли он жить, доктор? — спросил Александр, когда они остались одни, и тут же назвал себя…

— Он умрет сегодня же. Он получил 4000 ударов, и в двух местах произошел перелом позвоночника. Его смерть неизбежна.

— В таком случае, — заволновался Александр, — моя строгая просьба к вам, и последняя просьба, доктор. Но прежде поклянитесь, что тайна умрет вместе с вами.

— Клянусь. Клянусь моей любовью к вам, великий государь.

— Верю, — сказал Александр и вынул позолоченный ключ из кармана.

— Вот вам ключ от моей комнаты и велите перенести туда солдата. Я сниму с себя одежду мою, и надо будет одеть его. А сам я буду здесь на койке, вместо больного…

Назавтра весь мир узнал о смерти императора, и заколоченный гроб его, никому не показывая израненное тело, перевезли в Петербург.

А Александр недели через две залечил свои „раны“ и был проведен сквозь строй палок, чтобы добить остальные удары.

Ему дали 4000 палок, но он чудом остался жив.

Солдаты, вероятно, щадили уже раз наказанного.

Когда показались рубцы на коже, его, по законам того времени, как лишенного прав, сослали в Сибирь на поселение.

В далекую, затерянную среди оврагов и долин сибирскую деревню привели высокого стройного солдата, Михаила Силина, и отдали под надзор начальства».

Лев Николаевич на минуту остановился. Умиленный поэтичностью взволновавшего его образа, он не мог продолжать дальше рассказ. Его давили спазмы в горле, а в глазах стояли светлые, лучистые слезы, слезы великого сердцеведа.

«И вот, рассказывают, — продолжал он с дрожью в голосе, когда прошли спазмы, — что долго прожил Михаил в той деревне, научился хозяйству, помогал крестьянам и учил детей их грамоте.

Случилось, что пригнали в ту деревню двух ссыльных, и из них один был старый придворный служитель. Вскоре служитель этот заболел тяжкой болезнью и уже был при смерти.

Положили его люди на повозку и привезли к старцу Михаилу, когда тот молился.

Александр порывисто посмотрел на больного и узнал в нем своего старого придворного слугу, работавшего в саду.

Узнал его и служитель…

И от сильного волнения он упал на землю и лишился чувств.

Подхватили его люди и унесли домой.

Когда он очнулся и поведал окружающим его все, что с ним было, — народ бросился к Александру.

Но Александра уже не было.

С той поры, рассказывают, долго бродил по Сибири высокий стройный старик и где-то около Уральских гор, у самой границы Европы, встретил свой последний час…

Какая то была величественная минута, должно быть… Какое освобождение души…»

Полемика продолжается до сего дня. Причем читатель многочисленных сочинений о старце Феодоре Козьмиче чувствует себя чеховской Душечкой, поочередно проникаясь силой и стройностью доводов, предлагаемых той и этой стороной. Или героем Свифта, которого вовлекают в свой нескончаемый спор тупоконечники и остроконечники.

Вот две книги — одна наиболее основательно излагает взгляды «союзников» Хромова; другая — противников. Первую написал князь В. Барятинский. Вторую — профессор К. В. Кудряшов. [347]

Как не поверить князю, когда он указывает на сплошные противоречия в «показаниях» таганрогских спутников Александра Павловича о его последних днях! Вот запись в дневнике доктора Виллие: «Ночь прошла дурно». А вот — в дневнике императрицы под тою же датой: «Государь прислал сказать, что ночь прошла хорошо». Единственно разумное объяснение: и врач, и жена писали о том, чего не было, создавали хронику несуществующей болезни, путали следы.

Нет, не единственное и совсем не разумное, — возражает профессор, и невозможно с ним не согласиться. Виллие пишет о том, что видел сам; императрица — о том, что слышала; разноречия неизбежны. И мы уже готовы развить мысль Кудряшова: какой же любящий муж пошлет сообщить жене, что очередная ночь его болезни прошла плохо? Это жестоко.

Но рядом лежит книга «Царственный мистик», глаза перебегают на ее страницы, и новые доказательства вновь переубеждают нас: нет, был, был сговор приближенных! Иначе откуда другие разночтения в одновременных записях? Например: больной за обедом пил то ли «хлебную отварную воду», то ли «яблочную воду с соком черной смородины».

Впрочем, не станем спешить; послушаем Кудряшова: когда все поглощены болезнью, не до деталей. Логично. (Однако вопросы остаются: когда не до деталей, зачем вдаваться в подробности?)