Алеф
Шрифт:
Накануне я решил пройти весь поезд из конца в конец. Я давно собирался это проделать, но откладывал на потом, полагая, что впереди у меня еще полно времени, и в результате дотянул до последнего дня.
Я позвал с собой Яо. По дороге нам пришлось открыть и снова закрыть бессчетное количество дверей. Лишь тогда я понял, что никакой это не поезд, а город, страна, вселенная. Мне стоило догадаться об этом раньше. Тогда путешествие могло бы стать еще более насыщенным; я упустил шанс повстречать замечательных людей и услышать удивительные истории, которые могли бы лечь в основу будущих книг.
Исследованию города на колесах я посвятил целый день, лишь однажды прервавшись на то, чтобы выйти на перрон к читателям. Великий город оказался щедрым на характерные городские сценки: кто-то говорит по мобильному телефону, юноша спешит в вагон-ресторан за забытой вещью, мать держит на коленях ребенка, на полную громкость орет радио, люди что-то продают или покупают, обмениваясь непонятными знаками, в узком коридоре целуется парочка, не обращая внимания на заоконные красоты, человек с золотым зубом беззаботно хохочет в компании приятелей, у окна плачет женщина в платке и безучастноно смотрит на проносящийся мимо пейзаж. Я вместе с другими пассажирами выкурил несколько сигарет в тамбуре, исподволь присматриваясь к задумчивому мужчине в дорогом костюме, словно придавленному непосильной ношей.
Я прошел через весь этот город, длинный, словно стальная река, город, говоривший на незнакомом мне языке. И что с того? Как в любом другом крупном городе, большинство жителей здесь предоставлены сами себе, погружены в свои мысли, мечты и проблемы и не спешат делиться ими со случайными соседями по купе, у которых свои мысли, проблемы и мечты. Какими бы одинокими и несчастными они себя ни чувствовали, как бы ни хотелось им разделить с ближними радость, триумф, горечь утраты или гнетущую тоску, все почитают за благо хранить молчание.
Я решил завести разговор с симпатичной женщиной примерно моих лет и спросил, бывала ли она раньше в той части страны, которую мы проезжаем. Яо начал переводить мой вопрос, но я остановил его. Мне захотелось сделать вид, будто я путешествую один, и посмотреть, что будет. Сумею ли я выкрутиться. Женщина жестом дает понять, что не расслышала моих слов из-за непрерывного стука колес. Я повторил вопрос, и на этот раз она меня услышала, но не поняла ни слова. Похоже, бедняжка решила, что я не в себе, и поспешила ретироваться.
Я попытал счастья еще несколько раз. Теперь я спрашивал у пассажиров, куда они едут и что делают в этом поезде. Ни один из них меня не понял, и в глубине души я был этому даже рад, поскольку, сказать по правде, вопросы были довольно глупыми. Разумеется, все они знали, что делают и куда едут, да я и сам это знал, хотя вовсе не был уверен, что в конечном итоге попаду туда, куда хочу. Один из пассажиров, пытавшихся протиснуться мимо нас по узкому коридору, остановился и вежливо обратился ко мне по-английски:
– Вам требуется помощь? Вы потерялись?
– Нет, я не потерялся, но не могли бы вы сказать, где именно мы сейчас находимся?
– Мы на китайской границе и движемся на юг, к Владивостоку.
Я поблагодарил его и пошел своей дорогой. Итак, завязать разговор мне все же удалось, а значит, один в поезде я не пропаду. Да и невозможно пропасть, пока рядом есть люди, готовые прийти на помощь.
Я прошел через весь бесконечный город и вернулся обратно, унося с собой улыбки, взгляды, поцелуи, мешанину слов и проплывавшую за окном тайгу, которую я вряд ли еще увижу и которую постараюсь сохранить в памяти и сердце.
Я сел за стол, ставший центром нашей вселенной, написал на стикере несколько слов и приклеил его на зеркало, где Яо размещал для нас мысли дня.
Вот что я написал, вернувшись из прогулки по поезду:
Я здесь не чужой, ибо не молился о том, чтобы поскорее вернуться домой целым и невредимым, не тратил время на воспоминания о родном доме, рабочем столе и теплой постели. Я здесь не чужой, ибо все мы странники, все мы задаем одни и те же вопросы, все мы устаем, все мы боимся, все мы бываем эгоистичны и великодушны. Я не чужой здесь, ибо я просил, и мне было дано. Я стучал, и мне отворяли. Я искал и обретал.
Именно так, насколько я помню, говорил шаман. Скоро наш поезд вернется туда, откуда прибыл. Кто-нибудь придет убираться в вагоне и смахнет мой листочек с зеркала. Но я никогда не забуду то, что написал, потому что я никогда и нигде не буду чужим.
Хиляль почти не выходила из своего купе и как одержимая играла на скрипке. Порой мне казалось, что девушка снова беседует с ангелами, – а порой, что она просто упражняется, оттачивая технику. Когда мы ехали обратно в Иркутск, я вдруг почувствовал, что парил над Байкалом не один. Вместе с моим духом был и ее дух, и оба они видели одно и то же.
Прошлой ночью я вновь попросил ее лечь со мной. Я несколько раз пробовал упражняться с кольцом в одиночестве, но так никуда и не попал, если не считать очередного незапланированного визита к писателю, которым я был во Франции девятнадцатого века. Он (то есть я) как раз заканчивал главу:
Миг отхода ко сну чем-то напоминает смерть. Нас охватывает оцепенение, и невозможно определить, в какой момент мы перестаем быть собой. Сновидения – вторая жизнь. Мне еще не случалось переступать порог, ведущий в этот невидимый мир, без дрожи.
Прошлой ночью она легла со мной, и я положил голову ей на грудь. Мы лежали молча, ведь наши души знали друг друга очень давно и не нуждались в словах. Я наконец сумел представить себе огненное кольцо и перенесся туда, где больше всего хотел оказаться: в маленький городок в окрестностях Кордовы.
Приговор уже оглашен на городской площади. Восемь девушек в белых сорочках до щиколоток дрожат от холода, но очень скоро будут корчиться в адском пламени, зажженном людьми, которые верят, что действуют с благословения небес. Я попросил инквизитора разрешить мне не присутствовать на аутодафе среди клириков. Тот не возражал. Должно быть, он до сих пор гневается на меня за трусость и вообще не хочет меня видеть. Я смешался с толпой, сгорая со стыда и пряча лицо под капюшоном доминиканца.