Альбедо
Шрифт:
— Вы говорите о приличиях, — произнес кайзер, медленно помешивая бульон с мелко нарезанными блинчиками. — А надо бы о совести.
— Ваше величество как всегда прозорливы, — натянуто улыбнулся Генрих, не глядя больше ни на супругу, ни на кузена, ни на отца, а только на винные блики в бокале — они расцветали, будто фантастические цветы, и обжигали губы, как поцелуи Маргариты. — Предлагаю обсудить вопрос совести на ближайшем заседании кабинета. Уверен, министру Авьенского эвиденцбюро найдется, что ответить.
— Граф Рогге слег после вашей выходки, — донесся ровный голос кайзера.
— Признаюсь: я поторопился, — ответил Генрих. — Он мог бы пролить свет на неудачу с перевооружением.
— Но, кузен! — снова вмешался Людвиг, улыбаясь безмятежно и раздражающе.
— Вам лишь нужно было заказать меньший диаметр: восьмимиллиметровые винтовки прекрасно показали себя на испытаниях! Настоятельно советую вам, дядюшка, — доверительно склонился к кайзеру Людвиг, и Генриха передернуло от столь фамильярного обращения, — перенять мой реформаторский опыт. Я уже передал чертежи вашему секретарю.
— Благодарю, — сдержанно ответил император. — Ваш опыт неоценим, как и любая поддержка Вэймарского королевства.
— Как?! — Генрих вновь поднялся. Пламя свечей дрогнуло, отблески огня скользнули по натюрмортам, выжелтили лица гостей. — Я не первый год говорю о необходимости военных реформ!
— Сядьте, сударь, — сморщился кайзер. И, вторя ему, матушка поджала губы.
— А мои чертежи? Я много советовался с галларскими инженерами, прежде чем…
— Коко, я просить! — донесся слева умоляющий шепот Ревекки. Ее губы тряслись, пальцы скручивали салфетку.
— Ваши расчеты оказались ошибочны, — сдержанно произнес отец.
— Они точны! — запальчиво возразил Генрих, игнорируя побелевшее лицо супруги, переглядывание сестер и неодобрительную гримасу вэймарского кузена. — Это признание как нельзя лучше доказывает мою правоту!
— Сядьте! — голос кайзера заледенел.
Генрих упрямо вздернул подбородок:
— Ни за что! Пока вы, кузен, не изволите признаться, что воспользовались моими разработками!
— Вы что же, обвиняете меня в подлоге? Или того хуже, воровстве? — глаза Людвига превратились в лисьи щелочки, он сцепил ладони, накрывая правой рукой недоразвитую левую — очередное свидетельство дурной Эттингенской крови.
— Да, — твердо сказал Генрих.
За столом ахнули: он не разобрал — теща ли, сестра или императрица. Оброненная вилка жалобно звякнула о паркет.
— Однако… — вытолкнул Людвиг, пунцовея. — Это… однако!
Он, точно задыхаясь, подцепил пальцами воротник. В гостиной и впрямь стало неуютно и душно. Скрипнув ножками кресла, поднялась императрица и, вскинув к лицу красивые руки, простонала:
— Нет, я так не могу! Какой позор! Боже!.. Простите меня…
Опустив нос в надушенный платок, едва сдерживая рыдания, быстро вышла из гостиной.
— Довольно! — теперь поднялся и кайзер и сгорбился, оперев кулаки о скатерть. — Мы, кажется, терпели достаточно. Прошу простить, господа, — коротко кивнул мужчинам. — И дамы, — качнул подбородком в сторону женщин. — Я вынужден покинуть ужин. И вас, сударь, — перевел оловянный взгляд на сына, — попрошу проследовать за мной в кабинет.
Генрих выпрямил спину, ответив с достоинством:
— Как вам будет угодно, ваше величество.
Сорвав салфетку, скомкал ее и уронил под ноги.
Его шаги гулом отдавались под сводчатыми потолками салонов, шею обдували сквозняки — точно зимний ветер, как в детстве, все быстрее и быстрее разгонял его сани, а впереди Генрих отчетливо видел обрыв… И ждал падения.
Кабинет неизменно квадратен и завален бумагами: где-то здесь, конечно, лежат дорожные рапорты и чертежи, письма матери и прошения. У портрета императрицы — свежий букет оранжерейных тюльпанов, а пахнет все равно — бумажной пылью и старостью.
— Так вот, оказывается, как быстрее всего добиться вашей аудиенции, — негромко проговорил Генрих, спиной закрывая двери и за улыбкой скрывая волнение. — Пренебречь приличиями. Знал бы раньше — разгуливал по дворцу голышом и пугал горничных.
— Прекратите паясничать! — кайзер ударил ладонью о бумажную стопку, и Генрих вздрогнул — лицо отца, всегда выдержанно-гладкое, — мелко подергивалось и кривилось, отчего левый бакенбард беспорядочно елозил по эполету. — Да, сударь, на этот раз вы перешли допустимые границы и окончательно потеряли мою благосклонность. Вы выставили на посмешище свою несчастную супругу. Та женщина…
— Ее зовут Маргарита, ваше величество.
— Неважно! О ней ходят отвратительные слухи, и меньше всего я хотел увидеть вас с ней. Мало того! — покривив губы, прижал ладонь к левому боку и выдохнул: — Увидеть, как вы пренебрегаете семьей ради глупой интрижки!
— Не говорите так, отец! — скрипнул зубами Генрих и предусмотрительно заложил покалывающие руки за спину. — Она лучше многих родовитых дам. К тому же…
— Не желаю слушать! Вы женатый человек, сударь! Да, да! — каждое слово отец подтверждал нервным кивком головы. — И я запрещаю! Слышите? Запрещаю отныне все встречи с этой дамой! Вы опозорили семью! Династию! Своими ребячьими выходками ославили на всю империю!
— Отец, — Генрих шагнул вперед, и кайзер выставил ладонь, будто воздвигая между собой и сыном невидимую и прочную стену, о которую Генрих тотчас ударился грудью и остановился.
— Не приближайтесь! — выдохнул кайзер, старчески тряся головой. — Видит Бог, я терпел от вас многое! Я терпел ваши грязные пасквили в газетах. Ваши глупые занятия естествознанием. Терпел ваши попойки. Вашу дружбу с бунтовщиками. Вашу некомпетентность! Прощал слишком многое!
— Ошибку с калибром вы мне не простили, — успел возразить Генрих, весь превращаясь в пружину. — Вы отстранили меня от инспектирования!
— При надобности я попрошу вас вовсе покинуть этот пост.
— Не утруждайте себя, — скрипнул зубами Генрих. — Я подам в отставку.
— Если сделаете это, вас будет судить трибунал!
— Можно пойти дальше и отправить меня в тюрьму! На каторгу! А меж тем, у меня появилось неоспоримое доказательство подлога! Граф Рогге признается, надо лишь надавить!
— Оставьте в покое… моих министров, — перебил кайзер, задыхаясь и поглаживая ладонью левый бок. — Вы Спаситель… а поступаете как коновал. Отныне я запрещаю вам приближаться к моим придворным… тем более калечить их!