Аквариус
Шрифт:
Мы провозились довольно долго, даже не знаю, сколько часов прошло с тех пор, пока фотографии были высушены.
– Все тридцать четыре, – с гордостью заметила я. – Хотела еще потренироваться на коте – колоритный персонаж, надо сказать.
– Это такой рыжий, толстый, с банкой?
– Он самый. Ты знаешь его?
– Два месяца там висит, бедолага. Раньше он на билбордах красовался, в центре города, но, видать, рекламная кампания подошла к концу, и его сместили «под землю».
– Да уж, не позавидуешь такой жизни. А что будет с ним потом?
– Когда?
– Ну, когда его вообще решат… снять со стены. Что происходит с ними, когда плакаты убирают?
Ромашка поджала тонкие губы, опустила взгляд в пол и долго молчала. Я сначала подумала, что она просто не знает, но судя по её напрягшемуся лбу, она усиленно думала, как правильно построить фразу для объяснения. Наконец, она решилась. Говор её был тихим и невнятным поначалу, пришлось прислушиваться, да и общая темнота комнаты действовала несколько пугающе вкупе с ее шепотом.
– Знаешь, не всем дано родиться дважды. Они же не понимают, что творят, что исправляют тысячи душ, перекраивая их на новый лад, а потом запросто выкидывают баннеры в мусорку… реклама стала частью нашей жизни, она прочно пустила корни в нашем сознании и прорастает там с каждым годом, крепчает. Но пусть так, мы привыкли к персонажам и воспринимаем их образы как реальность – особенно, люди «с туманом на глазах». Но все материалы и интеллектуальные продукты дорого стоят, фирмы-производители используют старые образы и идеи, создавая тем самым монстров для реальности…
Ромашка не смотрела на меня, ее взгляд блуждал по тесной комнатке и пытался зацепиться за нечто стоящее.
– Подожди, подожди, ты сейчас говорила о рекламе? Рекламе на щитах, в городе? Я что-то не совсем понимаю. Ты хочешь сказать, что персонажи с рекламных плакатов не… не умирают?
Ромашка покачала головой.
– Чаще всего – нет. Ты не замечала, что на плакатах иногда отображается контур поверх образа?
– Ну да, замечала, но это же просто декоративный графический эффект или косяк в работе дизайнера…
– Нет. Люди их не видят, эти контуры. Им слишком некогда и нет места в мозгу для каких-то там контуров. Это наложение облика на облик, и порой таких наложений может быть до тысячи. Только представь, сколько раз заурядный менеджер или дизайнер обращает персонажа в другого, добавляя или убирая детали, меняя характер или внешность полностью. Это они думают, что создали новую «звезду» для продаж. Но это всегда одно и то же существо с расчленением сознания, облика и судьбы.
Я растерялась. Услышанное повергло меня в уныние. Рыжий нахальный кот с плаката в метро теперь казался самым несчастным существом на свете. Может, он даже не знает, что его ждем в будущем. Наверное, мои глаза полностью выражали возникшие чувства, и Ромашка похлопала меня по плечу.
– А ты думала, в реальности все идеально? Нет смысла переживать из-за этого, так уж устроен мир. Смотри, твои снимки уже готовы.
Ни о каких фотографиях я говорить не хотела. Я уже осознала, что Проход невозможно заснять – это и правда было бы слишком просто и в конце концов люди однажды увидели бы его. И началась бы паника. Массовая. Мировая. Абсолютная и Последняя. Мысли возвращались к тысячам увиденных мною плакатов на протяжении всей жизни – раньше я вообще, как бы не замечала их – все, все эти герои, персонажи, существа, все, кто был задуман и воплощен в качестве рекламных продуктов – это многомиллионная армия искалеченных форм жизни, обитающих где-то в небытие, пока их снова не вывесят на всеобщее обозрение.
Ромашка снимала с прищепок фотографии и раскладывала их на столе со специальной подсветкой. Она отвлекла меня он горьких раздумий громким возгласом. Я сразу подошла к ней.
– Т-т-ты… ты… ты… в-ви-дишь? – Ошарашено тыкая пальцем в свежие снимки и, заикаясь, с трудом дыша, выговорила она.
Я вгляделась. На увеличенной в пятикратном размере стене отчетливо виднелся пар, исходящий крупными клубами от рельса и поднимающийся до самого полотка. Это было видно на шестнадцати фотографиях из тридцати четырех. Мы с Ромашкой в две руки стали перебирать остальные и пристально вглядываться в каждую.
– Смотри, – окликнула я женщину, – может, мне кажется, но тут на рельсах вроде какая-то тень…
– Хм… похоже на… так, если тень – то это нечто вроде призрака. Ты не видела там призрака, случаем?
– Да, был один. Самоубийца, он пять лет назад прыгнул – единственный случай за всю историю метро в нашем городе, в газетах неделю о нем писали. Парень такой с виду молодой, и чего ему не жилось?.. Но как он смог запечатлеться на фото?
– Если смог – значит, ему это было нужно. Не совсем призрак, получается.
– А кто тогда?
Ромашка пожала плечами.
– Да мало их, что ли? Сущность какая-то, которая все же хочет еще жить. Непонятно только, как он сумел отбросить тень? Он ведь прозрачный был?
– Нет, он был как обычный человек, крутился у края платформы, пока поезд не подошел… на него никто внимания не обращал не ДО, не ПОСЛЕ, значит – это призрак.
Ромашка снова задумалась. Пальцы перебирали фотографии, разворачивали вертикально и горизонтально, и женщина все это время молчала.
– Ромашка… – позвала я, – может, сама посмотришь на все это?
– Ммм? Что?
– Я говорю – пошли вместе в метро, сама все увидишь. Так ведь будет проще понять, призрак он или кто-то еще.
– Я не могу, нет, я не могу. Это будет слишком…
– «Слишком» что?
Ромашка отвела глаза. Почему-то эта тема оказалась для нее неприятной. Я раньше не видела ее в таком беспокойном состоянии.
– Что такое? – Я пододвинулась к ней ближе и обняла за плечи. – Почему ты так взволнована?