Аквариум
Шрифт:
Никогда бы не поверил, что час сидения в темноте на ледяном полу, прикованным к трубе, раздетым и избитым, станет для меня лучшим часом за все четырнадцать месяцев моей местной жизни. Настя прижималась ко мне, а я обнимал ее, чувствуя исходящие потоки тепла и чего-то еще, давным-давно мною забытого, но очень хорошего и настоящего. Мы о чем-то разговаривали, она спрашивала обо мне, я отвечал. Рассказывал вкратце свою историю после появления здесь. Это была очень необычная беседа. Мы говорили вслух тихим полушепотом, иногда, сами того не замечая, переходили на какой-то другой мысленный способ общения, где почти не было слов, но были образы. Яркие, многогранные, с легкостью объясняющие все, что так сложно выразить словами. Потом замолчали. Наслаждались тишиной и близостью друг друга.
Откуда я взялся?!.. Откуда ты взялась, подарок судьбы по имени Настя? И что творишь с суровым, злым мужиком, которому правда всего год от роду, превращая его в разомлевшего от нежности идиота? Кто нас с тобой свел и зачем? И не эта ли встреча стала толчком для всех тех изменений, которые произошли буквально за ночь со мной и с тобой?
Я думал, она уснула. Но нет, на шестьдесят второй минуте счастья, она вдруг очень романтично пробурчала:
— Эх и воняет от тебя, Егор!
Я прокрутил в голове события трех прошедших дней. Битва с Дятлом, смерть Вовы, ночь в сыром подвале и разговоры «за жизнь» с Лешим, драка с Косяками или Парикмахерами, если по-местному, огневой бой на стройке, плен и допрос. Ни душа, ни ванной в ретроспективе не оказалось.
— А ты нюх отключи, — посоветовал я ей. — Хочешь научу?
Она помотала головой, снова прижалась, прошептала:
— Мне итак хорошо…
Потом вздрогнула, глубоко вздохнула и спросила:
— Что теперь делать-то, Егор?
— Кому? — спросил я.
— Нет, я тебя точно буду евреем называть! — потом продолжила уже совсем по-другому, серьезно и тревожно. — Мне… Нам с тобой… Утром, когда тебя пытать будут, потом, когда Уроды придут… — ее сердце снова заколотилось. — Ключи от наручников я у Кирилла украсть точно не смогу, он, наверное, и спит с ними в зубах. Пилу какую-нибудь найти…
— Подожди, не пори горячку. — прервал я ее. — Тут надо как-то поделикатней, а то, на самом деле, без крови не обойдется. Даже если ты меня освободишь, как я через ваших пройду? Через Кирюшу того же? Что утром делать, я сам как-нибудь придумаю. Для тебя самое важное — как можно скорее отсюда уходить. Так что, говори с Ренатом, с остальными. Убеждай, умоляй, все равно. Главное, чтобы они поняли, что оставаться нельзя, что ввосьмером вы против Уродов часа не продержитесь, что, чем большей группой пойдете, тем больше шансов выжить. Прямо сейчас, пока не рассвело, иди буди народ и пугай. Наведи панику что ли… Истерику закати, я не знаю, вы же, девушки, умеете…
— А ты? — спросила она, отстраняясь и резко вставая.
— Обо мне не беспокойся, я не из такого говна вылезал, так что справлюсь.
— Как ты справишься-то, привязанный, в одних штанах?
— И еще, — я проигнорировал ее вопрос, так как сам пока не знал ответа. — Доктор ваш тоже Уродом становится. Не зря ты его боишься. Не знаю, заодно он с теми или нет, но то что скоро он кусаться начнет — это однозначно.
— Когда? — ошеломленно спросила Настя. Информация о Докторе ее явно шокировала.
— Не знаю. Может прямо сейчас, может через месяц, это — непредсказуемый процесс. Ренату обязательно скажи, и сама подальше от него держись.
— А как ты догадался?
— Да ты сама сейчас на него глянешь по-новому, все вопросы отпадут. Только смотри, чтобы он не заметил. Я вчера не смог скрыть, так что он в курсе, что я знаю, будет палки в колеса вставлять. Давай — беги, поднимай народ! Вдруг эти пидоры прямо с утра припрутся. Все поняла?
— Поняла. — хмуро протянула она. — Ну ты, барин, задачи ставишь… Я с Ренатом говорить боюсь. Он сейчас раненый, злой, может, вообще, слушать не станет.
— Тогда плюнь на Рената, других обрабатывай по максимуму. Блин, ты разве сама не чувствуешь, как на стадионе все шевелится? Я прям кожей ощущаю, готовятся там вовсю. Расслабься, попробуй мысленно окрестности представить.
— Расслабишься тут… Ой, мамочки, — видимо получилось, ее снова затрясло. — Это как так?
— Привыкай, подруга! Ты теперь — супергерл!
Она замерла, постояла предо мной несколько секунд. Резко присела, взяла меня ладонями за щеки, прижалась лбом, прошептала:
— Егор. Если это все какая-то непонятная подстава и ты не тот, кем я тебя вижу, чувствую, то, пожалуйста, убей меня сейчас… Убей… Задуши… Просто… Если я еще раз потеряю надежду, я не знаю, что со мной будет…
Я погладил ее по волосам, тоже прошептал:
— Все будет хорошо, Настя. Я тот… Тот самый Мюнхгаузен…
Она прижалась своими мягкими теплыми губами к моим, грубым, покрытым засохшей кровью, оторвалась и сказала:
— Если тебя завтра убьют, козлина, то домой можешь не приходить!
Поцеловала еще раз, в щеку, решительно выпрямилась и ушла, тихо закрыв дверь и задвинув засов.
Я чувствовал, как она удаляется по коридору. На моей трехмерной карте быстро двигался яркий, теплый огонек. Потом, постепенно затухая, исчез.
Я откинулся назад и перевел дух. Охренеть! Не может быть! Ну не заслужил я такой подарок! Никак не заслужил! Это место создано для чего угодно, но только не для этого…
А потом на голову обрушилось страшное предчувствие, что я ее больше никогда не увижу. Зачем отпустил? Как она там одна сейчас будет такие вопросы решать? И в душе вдруг зашевелилось, расправляя плечи, загнанное и давно забытое чувство страха. Страха не за себя, а за другого. Это было даже хуже. Страх лишал воли, лишал силы, делал меня слабее… Блин, только этого не хватало! Жили не тужили и вот, на тебе. Пара часов разговоров в темноте и…
Все, господа! Можете расходиться по домам. Кина не будет! Храбрый пожарный Егор влюбился…
Блин, как же болит левая рука… Какие крепкие наручники… Какая толстая труба, мать ее… Я так замерз и обессилел, что с трудом двигаюсь…
В небольшой комнате с кафельным полом помимо меня, находилось еще двое. Ярко горели лампы под потолком. Дверь была распахнута настежь, из-за нее — ни звука. Только запахи. Резкие запахи пота, крови и пороховых газов.
Первый — Доктор. Стоит около двери, прислонившись к косяку, смотрит на меня, презрительно ухмыляясь. Перчатки снял, руки опять сложил на груди. Да это, в принципе, уже и не руки. Неестественно длинные пальцы с разбухшими розоватыми суставами, на концах — аккуратно подрубленные треугольниками желтовато-серые блестящие когти. Чем он их интересно подрубал, циркуляркой? Точно не ножницами… Свет падает на него сверху, и теперь особенно заметно сильно заостренные скулы, выпирающие вперед челюсти, и, нависшие над глазами хищника, изогнутые дуги бровей. Быстро он эволюционирует…