Акселерандо
Шрифт:
«Бедные малые» - в пол-голоса говорит другая женщина, оборачиваясь назад к лепрозорию. «Какой недостойный способ умереть».
«Они сами во всем виноваты» - прочищает горло еще один. Ему на вид двадцать с небольшим, у него курчавые бакенбарды, а манеры такие, как будто ему довелось стать главой семьи куда раньше подходящего возраста. Он постукивает своей палкой по брусчатке в такт своим словам, чтобы придать им значительности. Они идут по дороге к Лугам [108] , и останавливаются перед пешеходным переходом, чтобы пропустить стаю велосипедистов и рикшу. «Негодное соблюдение процедур, негодные иммунные системы».
108
Большой открытый парк к югу от центра Эдинбурга.
Манфред, увлекшись мыслями о фрактальном виде листьев, останавливается и обследует траву. Затем спохватывается, выныривает из водоворота мыслей и, пошатнувшись, устремляется за ними, едва не попав под туристический автобус с двигателем на маховиках. Бум! Его ноги вступают на брусчатку, пересекают ее и снова топчут продукт трех миллиардов лет эволюции растительного мира. Что_то_было_связано_с_этими_людьми... Он ощущает странную и неопределенную жажду, тропизм [109] к информации. Вот и все, что осталось от него – неутолимая, глубоко инстинктивная жажда знать… Высокая темноволосая женщина подбирает юбки, чтобы не запачкать их в дорожной грязи. Манфред глядит в лужу, где отражается скрывающееся под ними. Там армейские сапоги, а выше - нечто, радужно переливающееся, как бензиновая пленка на воде. Значит, не викторианцы [110] — кто-то еще. Я_пришел_сюда_встретиться_с... Имя уже готово сорваться с кончика языка. Почти. Он чувствует, что у него есть к этим людям какое-то дело.
109
Присущее простейшим движение в сторону более благоприятной среды — туда, где теплее, меньше соленость, больше растворенных питательных веществ, и т.д.
110
Викторианская культура (вторая половина XIX века) характеризуется мощной индустриализацией и развитием культуры и науки, массивной архитектурой, строгими, но элегантными мужскими, и пышными женскими нарядами. Вместе с тем имел место переход от традиционализма к романтизму в культуре. Очень популярна в субкультурах готики и стимпанка начала XXI века.
Отряд пересекает Луга по аллее, усаженной деревьями, и оказывается перед парадным входом, выполненным в стиле девятнадцатого века, с широким крыльцом и бронзовым дверным молотком. Они идут внутрь. Мужчина с курчавыми бакенбардами останавливается на пороге, оборачивается и встречает взглядом Манфреда. «Вы следовали за нами всю дорогу. Не желаете ли войти? Возможно, вы найдете здесь то, что искали».
Манфред входит с трясущимися коленками, отчаянно страшась чего-то забытого, чем бы оно ни оказалось.
***
Тем временем Аннетт терпеливо допрашивает кошку Манфреда.
«Когда ты последний раз видела своего отца?»
Айнеко отворачивается и сосредоточенно вылизывает внутреннюю сторону левой лапы. Ее мех очень похож на настоящий, за исключением росписи на левом боку - сетевого адреса производителя, - он густой, красивый и шелковистый. Но ее рот не производит слюны, а глотка не ведет в желудок или легкие. «Уходи» - говорит она. «Я занята».
«Когда ты последний раз видела Манфреда?» - настойчиво повторяет Аннетт. «У меня нет времени на это. Полиция ничего не знает. Медслужбы не знают. Он не доступен в сети и не отвечает по телефону. А ты, в таком случае, что про это знаешь?»
Аннетт знает предпочтения Манфреда, и у нее уходит ровно восемнадцать минут на то, чтобы оказаться в отеле - найти нужное название в списках терминала бронирования в зале прибытия было нетрудно. Убедить консьержа пустить ее в его номер тоже не составило труда. Но Айнеко оказалась упрямее, чем полагала Аннетт.
«Артилект-неко модели два-альфа нуждается в регулярных перерывах на техническое обслуживание» - важно произносит Айнеко. «Ты не могла об этом не знать, когда покупала мне это тело. На что ты надеялась — на пять девяток [111] доступного времени от куска мяса? Уходи. Я думаю». Язычок скребет по коже, затем останавливается, чтобы микрозонды на его нижней стороне могли заменить выпавшие волоски.
111
99,999%.
Аннетт вздыхает. Манфред годами совершенствовал свою робокошку, и его бывшая женушка Памела тоже приложила к этому руку – она немало лазала по настройкам ее нейросети. Это ее третье тело, и с каждой заменой ее кошачья несговорчивость становится все реалистичнее. Скоро она потребует лоток и начнет гадить в тапки. «Команда перехвата управления» - говорит Аннетт. «Сбрось в мой декартов театр весь журнал событий за последние восемь часов».
Кошка вздрагивает и оборачивается к ней. «Человечья сука!» - шипит она. Потом замирает на месте, и сквозь воздух проносится тихое и сияющее цунами данных. И Аннетт, и Айнеко экипированы сверхширокополосными оптическими [112] ретрансляторами распределенного спектра - сторонний наблюдатель увидел бы, как глаза Айнеко и кольцо Аннетт разгорелись ярким бело-голубым сиянием, обмениваясь данными. Проходит несколько секунд, Аннетт кивает и начинает водить в воздухе пальцами, обследуя координату времени в видимой только ей последовательности событий. Айнеко возмущенно шипит на нее, потом поднимается и гордо шествует прочь, задрав хвост трубой.
112
В классической теории, у видимого света энергетическая эффективность передачи информации уже ограничивается квантованием: не более 1 бита на фотон, т.е. 2-3 эВ. Это оптимум – как раз столько энергии, сколько нужно для воздействия на химические связи, или – в более общем случае – на электронную конфигурацию молекулярного запоминающего устройства. И именно фотоны такой энергии излучаются при переходах с верхнего состояния на нижнее.
«Чудесатее и чудесатее» - гудит Аннетт себе под нос. Ее пальцы переплетаются, нажимая тайные контактные точки на костяшках и запястье. Она вздыхает и трет глаза. «Он сам ушел отсюда. И все было в порядке» - говорит она кошке. «К кому он пошел, он не сказал?» Кошка, демонстративно повернувшись задом, сидит в луче солнечного света, падающего через высокое окно. «Черт. Если ты не собираешься помогать ему...»
«Поищи на Рынке Трав» - дуется кошка. «Он что-то там говорил про встречу с Сообществом Франклина. Очень они ему нужны...»
***
По мокрым каменным ступеням крыльца здания, табличка у двери которого гласит, что это хостел Армии Спасения, взлетает человек в дешевом китайском военном камуфляже из сэконд-хенда и в дорогущих очках. Он барабанит в дверь, и его голос почти тонет в реве двух МиГов Общества Реконструкции Холодной Войны, несущихся над стоящим по соседству замком. «Откройте, сучки! Вам предстоит сделка!»
Крышка смотровой щели, врезанная в дверь на уровне глаз, отъезжает в сторону, и оттуда на него выглядывает пара черноглазых бусин-видеокамер. «Кто ты такой, и чего тебе нужно?» - скрипит громкоговоритель. В штатной экипировке Армии Спасения такие не предусмотрены, но христианство не жаловали в Шотландии уже несколько десятилетий, и чтобы не стать реликтом, занимающая здание церковь, очевидно, пытается следовать веяниям времени.
«Я Макс!» - говорит он. «Мои системы сказали тебе, кто я! Я здесь, чтобы сделать предложение, от которого сложно отказаться». Во всяком случае - так ему подсказывают очки. То, что говорит он сам, звучит скорее как «ЯМакс! Ну, типа-ты-слышал-по-сетке!-Я-зесь-шоб-зделать-прлжение-от-к'торова-сложн-отк’затьс». У очков не было достаточно времени, чтобы поработать логопедом. К тому же он так надулся от собственной важности, что все время прищелкивает пальцами и подпрыгивает на пороге.
«А, что же, подождите минуточку». У человека, находящегося по ту сторону динамика, чудовищно скрежещущий голос и такой акцент Земель Зари, что даже с очевидно сквозящими в голосе простецки-шотландскими нотками он кажется в большей степени англичанином, чем сам король. «Кто вы такой, вы сказали?»
«Я Макс! Манфред Макс! Я вам такое принес! Вы не поверите! У меня есть ответ на финансовые вопросы вашей церкви! Я собираюсь сделать вас богатыми…» Очки подсказывают, и Макс, куда уж деваться, говорит.
Человек в дверном проеме слегка наклоняет голову и осматривает его с головы до ног. И-под пяток Макса, который продолжает подпрыгивать от нетерпения, вырываются синие всполохи выхлопных газов. «Вы уверены, что вам дали верный адрес?» - озабоченно спрашивает человек.
«Дык, ну да!»