Ахилл
Шрифт:
О, в том и заключалась хитрость Одиссея! Он понял, что Патрокл страдает от того, что из-за своей клятвы, данной Ахиллу, не может помочь данайцам. Но ведь клятва была — не поднимать за них оружие. Выйти без оружия — не означает нарушить клятву. А в шлеме, скрывающем лицо, он был так похож на Ахилла, Патрокл!
"С нами Ахилл!" — одного лишь этого возгласа желал Одиссей, чтобы с этим возгласом опять вселилось мужество в наши сердца. Вовсе не ожидал он гибели Патрокла!
Боги, однако, ты видишь, решили по-своему. Может, сочли, что он все-таки клятвопреступник и за то покарали его, а может, решили, что наш мир слишком плох для столь прекрасного юноши. Не знаю, Профоенор...
Ах, ведь ты же не Профоенор, ты Поликсен из Тиринфа!.. Не знаю, не знаю, как там решили всемогущие боги. Не станем судить богов, мой милый из града Тиринфа Поликсен!..
С почестями несли мы тело Патрокла в наш лагерь.
Но самые страшные минуты были впереди. Они наступили, когда зарыдали мирмидонцы у Ахиллова шатра, увидев, кого мы несем к шатру. А потом, когда Ахилл вышел на их рыдания...
Нет, Поликсен, я не могу это передать!
Если бы Ахилл тоже зарыдал, стал заламывать руки, — что ж, так делают у нас все потерявшие близких.
Но слез не было на его лице. То было даже не лицо ахейца, а лик какого-то варварского идола, сотворенного не для скорби — только для мщения.
Да он уже и был в этот миг не ахейцем, а варваром, наш Ахилл! Он потерял все, что соединяло его с нашим миром, — и возлюбленную, и лучшего друга. Более у него ничего не было.
Не издав ни звука, он вернулся в свой шатер, и вскоре снова вышел оттуда с остриженными, даже до корней сбритыми волосами. Теперь его череп, как у варвара, был совершенно гол.
Затем он зачерпнул из остывшего кострища золу и растер ее по своему лицу, после чего вовсе уж перестал походить на ахейца.
Но то, что он сделал далее, не решился бы содеять даже нубиец, эфиоп или дикий кентавр. Негромко (но слышали все) он проклял богов-олимпийцев, начиная с безвинного козлоногого Пана и кончая...
Не могу тебе даже повторить, кого он проклял, Поликсен!..
Молча мы стояли, ожидая молний с неба...
Молний, однако, не последовало — но стремительнее молнии метнулся вдруг сам Ахилл в свой шатер. Так же стремительно затем вышел; он был уже в доспехах, был подпоясан мечом, в руке держал копье.
— Колесницу! — приказал он.
Тут же откуда-то подогнали запряженную колесницу.
— Мне нужен колесничий, — сказал Ахилл.
— Ты хочешь выступить на Трою? — спросил Одиссей. — Подожди, Ахилл. Сейчас я соберу всех, мы построим ряды. С тобою впереди, мы, я уверен, одержим победу!.. Стройтесь! Видите — с нами Ахилл! — крикнул он.
Но даже этот возглас — "С нами Ахилл!" — теперь не слишком окрылял наших воинов. То был уже другой Ахилл — Ахилл-варвар, Ахилл, проклявший наших богов. Что если не Аид, а Тартар нас ждет, когда на поле боя падем за такого Ахилла?
Однако сам же Ахилл остановил Одиссея.
— Нет, — сказал он, — не надо строить ряды. Мне не нужна Троя, она нужна лишь Агамемнону, — зачем она мне? Я желаю лишь одного: вырвать сердце из груди у Гектора, и я это сделаю, клянусь...
"Клянусь богами", — видимо, хотел сказать он, но боги уже были им прокляты, и он прибавил к своей клятве страшные для всякого ахейца слова:
— Клянусь Тартаром! — сказал он. — Колесничего мне! Быстро! Колесничего!
Лишь несколько мирмидонцев, не убоявшись кары олимпийцев, подошли к колеснице. Но Ахилл сказал:
— Нет, мои мирмидонцы не помогут Агамемнону. Достаточно, что я это сделаю, нисколько не желая того. Нынче мне нужен колесничий-микенец.
— Клеон, — сказал тогда мне тихо Одиссей (а надобно сказать, мой Профо... Мой Поликсен!.. Надобно сказать — я числился тогда одним из лучших данайских колесничих). — Клеон, — сказал он мне, — становись в эту ассирийскую колесницу и делай все, что Ахилл приказывает.
Сколь ни страшился я кары богов, но повиновался все-таки. Ахилл встал позади меня с копьем наперевес и приказал:
— Гони!
И понеслась к стенам Трои наша колесница, проклятая богами!
Был уверен: сейчас настигнут нас троянские стрелы... Но благородный Гектор, видимо, дал приказ: не стрелять! Лишь потому и разговариваю сейчас с тобой, мой Поликсен из Тиринфа.
Подлетела наша колесница к самым стенам, и Ахилл прокричал:
— Гектор! Выходи, Гектор, если ты не трус! Выходи — и решим, кому нынче быть в Тартаре!
Дважды успела объехать наша колесница вокруг городских стен, когда наконец распахнулись ворота и из них вышел Гектор. Он был настоящим ахейским воином, потому рядом с ним никого не было, вышел против Ахилла один.
Но, не дожидаясь никаких переговоров, Ахилл прямо с колесницы метнул в Гектора копье.
Удар был страшен — копье пробило окованный железом щит. Но Гектор не пошатнулся. Он бросил наземь щит и произнес:
— Ахилл, я не желал смерти твоего друга, я хотел сразиться лишь с тобой.
Ахилл в своем варварском обличье спрыгнул с колесницы.
— Хватит слов! — воскликнул он, выхватывая меч. — Слова прибереги для Цербера, когда он станет рвать твое сердце!
— Сперва условимся, — сказал Гектор. — Клянусь тебе, что если ты падешь — я повелю с почестями предать твое тело огню, как того заслуживает всякий ахейский воин.
Но не был, не был уже ахейцем наш Ахилл! Теперь он был диким варваром!
— А я клянусь, — крикнул он, — клянусь, что труп твой будет брошен на съедение мирмидонским псам! — и с этими словами обрушился на троянца.
Я описывал тебе многие поединки, — продолжал Клеон, — но этот не стану описывать. Даже в схватке бывает своя красота, но в этой схватке никакой красоты не было. Ахилл обрушивал на Гектора свой меч, как дровосек рубит дрова. Он не помышлял о защите, жизнь ему была не дорога, им двигала одна лишь месть. Он был уже весь в крови, но не замечал своих ран. В крови был и Гектор, и их кровь орошала землю.