Агент
Шрифт:
— Заполучи, красножопый!
— Стреляй! Костя-а!
— В том окне!
— Ты слева, ты справа! Я прикрою!
— Он в подъезд ушёл, я видел!
— Гранатой его!
— Нельзя, там живут…
— Ося, хватай своих и дуй во двор!
— Проезжай, проезжай!
«Руссо-Балты» завили петли по Невскому, объезжая завалы и убитых. Дальше Знаменской площади проехать не получилось — Суворовский проспект, ведущий к Смольному, был перерыт, загромождён кучами земли и камня, шпалами, рельсами…
— По набережной бесполезно! — прокричал Люфт. — Там окопы!
— Слезаем! — крикнул Авинов. — Пройдёмся пешочком!
— А пушки? — огорчился Стратофонтов.
— На руках их тащить, что ли? — недовольно измолвил Кузьмич.
— Вперёд! Смотреть по сторонам! И бдить!
«Путиловская рабочая дивизия» двинулась на штурм Смольного, последнего оплота Советской власти.
Дома вокруг выглядели безжизненными — хозяева или затаились, пережидая очередную напасть, или сгинули. В проулках то и дело мелькали нижние чины Северо-Западной армии, по 6-й Рождественской выкатился броневик «Атаман», поводил башенками, да и отбыл — баррикады тут наворочали будь здоров, не по его колёсам.
— Не отставать! — повысил голос Кирилл. — Смотреть в оба!
К Смольному путиловцы выбрались, изрядно запыхавшись. Цитадель советской власти была окружена баррикадами и рядами колючей проволоки, бывший сквер весь был изрыт окопами, а земляные валы скрывали орудия-трёхдюймовки. Ни одного дерева не осталось — все поспиливали! Не укроешься. Нижние окна бывшего института благородных девиц были заколочены наглухо, а проёмы второго этажа защитники Смольного до половины заложили мешками с песком. Крепость!
— Да-а… — вымолвил Вожжеватов. — Эт-тебе не Зимний, так просто не сковырнёшь…
— Мы и не такое расковыривали! — надменно сказал Исаев.
Войска всё подтягивались и подтягивались. Большевики оставили окопы, укрывшись в здании и постреливая из окон.
— Эх! — вздохнул Стратофонтов. — Пушечку бы сюда!
Кузьмич сдержался, засопел только.
Первыми на приступ пошли сорвиголовы полковника Констанди из Мурманского полка. Остальные их прикрывали, стреляя по окнам. Бешеная стрельба не позволяла высунуться, пули оставляли щербины на стенах, дырявили мешки, выпуская струйками песок, пробивали толстые доски, и всё же ответный огонь вёлся, выбивая смельчаков одного за другим. Потеряв пятерых убитыми и человек двадцать ранеными, мурманцы отступили.
Стрельба стихла, как по приказу, и все расслышали лязг и цокот.
— Танки идут! — радостно завопили путиловцы, лучше других понимая в броне.
Два ромбических «Марка» вывернули со стороны Смольного проезда. По танкам задолбили пулемёты, но «ромбусы» не отвечали. Лишь развернувшись стальными лбами к фасаду, танки открыли огонь из орудий — и медленно поползли к обшарпанной колоннаде главного входа.
— На штурм! — заорал Авинов. — Ур-а-а!
Пушками вышибло двери Смольного, иные снаряды рвались в комнатах первого этажа.
— Вперёд!
Люфт обогнал танк и первым ворвался в здание, перелезая через баррикаду, устроенную сразу за дверью, — и получил пулю в голову.
— Бей гадов! — взревел Стратофонтов.
Марковцы подкрались к завалу из столов и кресел — и закидали большевиков гранатами. Путиловцы ворвались следом. За баррикадной кучей живых не осталось — пять или шесть растерзанных тел лежали в лужах крови на исшарканном паркете.
— Вперёд! — гулко заходило по коридорам Смольного. — Вперёд!
Под рёв, топот и одиночные выстрелы белармейцы и путиловцы заняли первый этаж.
— Пусто, господа! — долетел крик по анфиладе.
— Наверх!
Авинов бросился к лестнице вместе с Вожжеватовым, и в это самое время сверху прилетела граната. Кирилл толкнул в спину вальцовщика и сам, как бежал, так и повалился. Грохнуло, осколки посекли стены, чёрные и блестящие от касаний грязной одежды.
Кряхтя, Ефим Евсеич привстал на одно колено.
— Я почему-то думал, — пробормотал он, — что все белогвардейцы в погонах, аксельбантами увешаны, а они в чём попало ходят…
— Они офицеры, — усмехнулся Авинов, — им держава дороже золотого шитья. Пошли!
— Спасибо, уберегли…
— Да ладно… Мы ж вроде по одну сторону!
Марковцы, оприходовавшие на Сестрорецком оружейном автоматы Фёдорова, вырвались вперёд, очередями расчищая лестницу. Один матрос прорвался-таки сверху. Кирилл его тормозить не стал, а, наоборот, придал ускорения, мотанув за руку, сжимавшую наган. Военмор кувырком покатился со второго на первый, затихнув на лестничной площадке. Расшибся, видать. Или шею сломал.
На втором этаже воздух звенел от грохота выстрелов, от свиста пуль, от воя и мата. Вот молодой безусый марковец, ощерясь, припал к стене, загоняя в браунинг новый магазин, вдохнул глубоко, словно нырять собрался, и рванул в коридор, уходя в кувырок. Другой офицер прыгнул следом, словил пулю ногой и всё ж прижался спиною к безусому, простреливая вереницу комнат в другой стороне.
— Давай! — крикнул он Авинову.
— За мной! — бросил Кирилл, кидаясь под пули.
Резко завернув, он проскочил до первой двери и юркнул в неё. Комната была пуста, хотя и носила следы недавнего присутствия, — на загаженном столе стояли недопитые бутылки коньяка, а в тарелках с икрой, с буженинкой и прочею закуской безобразно мокли окурки. [181]
181
Этот мерзкий «натюрморт» вставлен автором не случайно — Г. Зиновьев славился тем, что закатывал «комиссарские обеды», поражавшие чисто лукулловскими изысками.
Вожжеватов длинно, с загибами, выматерился.
— Хорошо жрали большевички! — выцедил он. — Вкусно! Что ж мы, робяты, за дурачка сыграли, а? Такую-то сволочь себе на шею посадили!
— Скинули, Егор Евсееич! — хохотнул плотный Кирьян. — Жаль, что Троцкий со Сталиным бежали, а то б и им припомнили кой-чего!
— Расея велика, — рассудил Стратофонтов, — а Москва близёхонько. Достанем! И спросим.
Авинов улыбнулся, радуясь, что у пролетариев в башке светлеет, и строго приказал: