Чтение онлайн

(Спохватилась позднее, журнал безуспешно искала, то же разрешение вымарала из Люськиного журнала, преступным вымыслом называла слухи о том, что в ночь на 8 ноября приезжала на завод). Но грядет, грядет справедливость! Журнал с подписью Овешниковой спрятан надежно, в ячейке КРУ № 246!

– Нет у нас такой! – прервал Белкина Афанасий, гадая, под каким предлогом выгнать сменного мастера с работы.

А Белкин метался по кабинету, рывком открывал дверь, водил глазами по просторному залу подстанции; ключ проворачивался, оставляя собеседников наедине, и Белкин продолжал свои сумасшедшие откровения. Справедливость покоится до поры до времени в безномерной ячейке, у губок с шестью киловольтами, никакие милицейские ищейки ей не страшны, ибо, чтоб достать журнал с подписью Овешниковой, надо обесточить весь завод, выкатить КРУ, просунуть руку в яму и…

Однако же – от головокружения у Белкина подкашивались ноги, а язык примерзал к нёбу – однако же: если журнал извлечь из ячейки и оповестить о нем всех, всех и всех, то не повлияет ли он на чистоту эксперимента, не исказит ли выходные параметры, не станет ли регистрация события причиной самого события?

– Пиши заявление, – приказал ему Карасин. – Прошу, мол, уволить с такого-то числа. С завтрашнего. Уходи пока не поздно.

– А журнал в 246-й?

– Забудь. Когда-нибудь он ссохнется, покроется токопроводящей коркой, сдвинется, закоротит фазы, и ячейка взорвется. Такова судьба всех справедливостей. Она же – в нас. А не в номерных безномерных ящиках и ячейках. Прощай.

– Никуда я не уйду! – огрызнулся Белкин. – Кощеем Бессмертным буду сидеть на подстанции да ходить вдоль ячеек.

Так на душе было гнусно, подло, скверно, что Афанасий и сам захотел уволиться, да нельзя было, еще год не прошел с того месяца, как пришел он на завод, где все еще внезапно появлялись и так же внезапно исчезали следователи. Однажды утром застал он мать как-то особо, более чем бедно одетой; мать куда-то торопилась и не хотела показывать себя сыну. Афанасий настиг ее у дверей, обнял, вгляделся: старенькая, за шестьдесят уже, пальцы истыканы иголками, глаза слезятся, спина сгорбилась от поклонов генералам и прокурорам, когда вымаливала прощение, – так куда ж спешит, зачем из рук сына вырывается?

Догадался: опять на поклоны к сильным мира сего, потому что кто-то

(неужто Юлия?) прицепился к реабилитации, готовится пересмотр, какие-то кассации-апелляции… Гиблое, бессмысленное юридическое действие, почти ничтожное, никаких перспектив не сулит зачинателям его, но, с другой стороны, раз уж к всегда закрытому советскому судопроизводству едва не допустили иноземных экспертов, да еще из враждебной страны, то…

– Мать, не надо… Унижаться не надо. Все кончится хорошо.

Не могло кончиться иначе – так рассчитал он. Завод двигали в передовики соцсоревнования, а тут эта Овешникова со своими кляузами, с уголовным делом, которое полежало у прокурора, пока тот не нашел в нем отсутствие состава преступления. А главный энергетик бесится, пишет позорящие предприятие бумаги. Высокое начальство собралось на даче секретарши директора, родной сестры заместителя министра, именно она спаивала своего начальника и подкладывала ему аппетитных девчонок, хотя Белкин судил иначе: вовсе не капризы или корысть секретарши поганили завод, а некие другие причины более высокого порядка – столь высокого, что впору прибегать к мистике, которая в духе эпохи; не так давно какие-то мудрецы провозгласили: если бы на

“Титанике” у второго скрипача оркестра не развязались шнурки, то корабль, возможно, так и остался бы на плаву; и не вредно вспомнить о количестве бутылок в бурном потоке – 246 их было, двести сорок шесть емкостей из-под бренди, так не стало ли такое число роковым для директора и завода?

Собрались на даче, повестка дня суровая: “Что делать с Овешниковой?” и “Разное”. С главным энергетиком управились быстро, решено ограничиться намеком.

Все устаканится само собой – так повелевало время, так рассудило оно, хотя Белкину мнились сцены из Шекспира, кинжал в руке подосланного Овешниковой убийцы, проходная, обагренная кровью, автомашина, на полном ходу сбивающая Карасина в темном переулке.

Но ничего подобного не произошло, потому что Юлия Анисимовна

Овешникова ушла, уволилась, покинула завод стремительно, в каком-то испуге, будто в подражание своему предшественнику. Афанасий как раз был на пятом этаже и сверху видел, как вышла из отдела кадров

Овешникова и тихими скорбными шажочками, осыпаемая снегом, направлялась к проходной. Остановилась, посмотрела назад, в сторону подстанции; была в короткой шубе, надела варежку, сделала ею как бы прощальный мах – так рукою очищают стекло от налипшего снега…

Афанасий закрыл лицо руками – впервые за все годы хотелось пустить слезу.

Премии за косинус выплатили, и стыд, что ли, пробился в директоре, но и Немчинова не забыли. Полагалась она всем сменным энергетикам и дежурным по ЦРП. Опять скинулись. Афанасий понес деньги вдове, посидел на кухне за рюмкой. Дети уже смирились со смертью отца, с тем, что его нет и не будет, мать их наполнена разными заботами…

Лишь щенок не мог поверить и страдал, собачий сын страдал! Щенок носом учуял в Афанасии родные запахи, от гостя несло подстанцией, где работал, жил и умер хозяин, и щенок ластился, скулил, влажные больные глаза его смотрели с надеждой, а ведь ему ничего уже не объяснишь, да и человечеству тоже, был человек – и пропал человек, как пропадет и он, Карасин, как все. А ведь, если вдуматься, погиб человек по его вине, остаться надо было на подстанции, так нет, потянуло к бабе…

Вот за это и надо было посадить его годочков на пять. А Овешниковой дать поменьше, пару лет, за подстрекательство или соучастие.

Семья охотно подарила Афанасию щенка. Он сунул его под пальто и понес к себе на Арбат.

Пришла пора и ему уходить с завода. Но Афанасий не спешил, чего-то ждал. И дождался: Люська позвонила, приглашала на все удовольствия, на новый завод тоже, главным энергетиком, завод делает сантехнику, унитазы, умывальники, кафельную плитку. Сама она хиляет там за начальника ППО, главного инженера приручила, а потаскушек в приемной директора меняет по своему усмотрению. Писсуары и унитазы – для вокзальных туалетов и станционных сортиров, завод – в системе другого министерства, транспортного строительства, полная безопасность гарантирована.

Кое-что из наследия Белкина пригодилось. Афанасий произвел разведку боем, узнал, кто был кем и кто есть кто. Эволюция на этом участке

Вселенной была несколько иной направленности. “Не прогадаешь!” – заверила Люська, которую не узнать: приоделась, похорошела, говорила без мата.

Пошла скучноватая жизнь. Завод был особенным, здесь почему-то пили мало, дежурным монтерам выдавали – в нарушение заветов Ильича – телогрейки, секретарь парткома дурью не маялся, не звал Афанасия в первые ряды строителей, профком принимал заявки на дома отдыха, бабьего засилья не наблюдалось.

Домой удобнее стало возвращаться на метро, доезжая до “Арбатской” около кинотеатра “Художественный”, а невдалеке от него, на

Гоголевском бульваре, – высшие военные штабы, часто поэтому встречались офицеры, подтянутые, бравые, сапоги их скрипели, пуговицы поблескивали. Афанасий стал замечать, что посматривает на них жадно, с некоторой завистью, да еще и прикидывает: а в каком звании был бы он сейчас, не брякни он за столом в далеком 1951 году какую-то ересь о мочевом пузыре, который превыше совести? И получалось: до полковника мог бы добраться!