Чтение онлайн

Почему вообще нужно обязательно определяться по отношению к Богу? Причем неважно как: в модусе веры или в модусе неверия. Между ними в действительности разница не столь уж велика: верующие мало чем отличаются от атеистов, а атеисты – те же верующие, только с другим знаком. Но кто знает истинную «волю Бога»? Не хочет ли Бог от нас самостоятельности, полной и окончательной независимости от себя? Не слишком ли долго человек пытался безуспешно вернуться к Богу, попросту не понимая, что дело не в этом. Неумение справиться с собой, полное непонимание мира, в котором пребывает человек, рождает движение к Богу. Проблема не в том, есть ли Бог или нет, а в том, куда идти человеку. До тех пор пока человек будет самоопределяться по отношению к Богу, даже в крайне отрицательном смысле, он будет несвободен и несчастлив, поскольку не будет самим собой.

Часто в жизни и культуре происходит профанация тайны. Эта профанация случается, когда тайну путают с чем-то другим (например, с загадкой, секретом и т. д.) или когда областью таинственного полагают нечто, лежащее по ту сторону мира. Тайна – неразгаданное запредельное; таково наиболее общее, расхожее понимание тайны. В любом случае речь здесь идет о количественных измерениях тайны, которые так или иначе решаются, преодолеваются. Если тайна связана с высшим и запредельным, то существуют мистико-аскетические методологии достижения слияния с Абсолютом; если тайна отождествляется с какой-то великой загадкой, то она также может быть раскрыта либо научно-эмпирическим, либо религиозным путем. В любом случае потусторонняя и запредельная тайна так или иначе перестает быть тайной, оставляя после себя неудовлетворенность и неприятное чувство поруганного целомудрия. В основе этого – метафизический дуализм, рассекающий сущее на эмпирическое осязаемое и сверхэмпирическое неосязаемое, то есть непостижимое эмпирическим путем, но в принципе постижимое мистическим. Повторим: все это – профанация тайны. Религия в этом смысле – наибольшая профанация, ибо она посягает на Бога и профанирует его в «говорении» и «служении». Абсолютно чистое значение тайны таково: таинственными являются не какое-то высшее начало мира, сверхмирный исток, «первоначало сущего» и прочее, а сам мир, то есть мир как мир. Невозможность выдержать непостижимость самого мира приводит к метафизическому рассечению мира на видимое и невидимое, чувственное и сверхчувственное, физическое и метафизическое, человеческое и божественное. Мир как мир сам по себе достаточно таинственен и непостижим, чтобы вводить еще «сверхмирные» инстанции (религиозный бог, загробный мир и т. д.). То, что мир есть и что он именно таков, каковым является, уже есть Абсолют, Бог, иначе – тайна. Это никоим образом не пантеистическое отождествление Бога и мира – это взгляд на мир как мир, взгляд честный и беспристрастный, в результате которого сам мир становится непостижимой тайной и отпадает нужда вводить какие-либо категории, и прежде всего Бога как категорию. Религия вводит Бога как категорию, наука отрицает Бога как категорию, но та и другая не чувствуют таинственности мира, поэтому рефлектируют вокруг Бога, не замечая мира. И наука, и религия равно не видят мира и его тайны, потому вынуждены либо тайну выносить на пределы мира (как в религии), либо сводить мир исключительно до эмпирического остова (как в науке). Мир же остается нетронутым. А все, что есть, – это и есть мир со всеми «вытекающими последствиями». Этот мир, он же – и бытие. Называние мира бытием, поскольку тайна мира в его бытии, есть суть философского мироощущения.

Невозможность литературы отнюдь не отменяет самого факта литературы и не налагает никаких запретов на литературную деятельность. Вообще, было бы нелепо отрицать наличие того, что есть. Художественная литература не просто есть: она является одной из наиболее значимых форм культуры, без которой последняя вообще вряд ли состоится. Можно на этом остановиться и умиляться художественным творениям, превознося до небес писательское ремесло. Однако изначальная философская точка зрения почему-то вообще считает искусство малоценной вещью (и, добавим, не только малоценной, но и невозможной). Отсюда традиционное стремление изгнать искусство из чистых чертогов философии. С вершин философского абсолюта меркнет всякая истина, кому бы она ни принадлежала (искусству, науке, религии, политике, здравому смыслу). Художественная литература невозможна не только в силу «больших» философских причин, но и «малых» – причин «формального» и «технического» свойства. Писатель создает вымышленный, воображаемый, несуществующий мир, но это полбеды. В литературе происходит расщепление некоей целостности на автора, героя и читателя, к выяснению концептуальных отношений между которыми сводится по сути дела весь литературный процесс (не важно, с точки зрения читателя или писателя; они в равной мере должны решить эти отношения со своего места). «Проклятая триада» – автор-герой-читатель – до бесконечности запутывает сущность литературного творчества, сводя на нет все художественные задания, которые настоящий писатель всегда ставит перед собой. Но мало кто видит, что писатель никогда не выполняет своих собственных обещаний, ему никогда не удается создать «идеальное произведение». Никогда нельзя выяснить, кто говорит, от какого лица идет повествование, более того – кому говорится то, что пишется. Наивно полагать, что писатель пишет для себя; так же как наивно полагать, что он пишет для читателей или «для Бога». В этом смысле литература всегда есть литературоведение (непрофессиональное, но бессознательное, поскольку писатель и читатели – не профессионалы-литературоведы), не приводящее ни к какому итогу и не решающее никакой задачи. Разве сущность литературы в том, чтобы автору выразиться, а читателю получить сильную эстетическую и психологическую эмоцию от прочитанного? Это слишком мелко, однако по сути так оно и происходит всегда. Литература оценивается по степени авторского своеобразия, которое способно увлечь за собой читателей, заставить их переживать и сопереживать. Глубинная неудовлетворенность всегда чувствуется и у читателей, и у писателей: одни не перестают писать, а другие читать. В таком смысле никоим образом нельзя путать философию и литературу; то, что есть некая форматная близость между ними, заключающаяся в сходстве языков, никоим образом не говорит о том, что философия и литература суть одно и то же. Философия никогда не путается в дебрях отношений между автором и героем, читателем и писателем. В конечном счете дело писателя – забавлять и веселить публику, а дело философии – проблематизировать бытие и прояснять сущее, удивляясь, восторгаясь и ужасаясь ему по мере возможности. Предписывать литературе задачу быть «учителем жизни» значит скатываться в сухой морализм. Но именно потому, что литература невозможна, она прелестна. Именно эта невозможность и заставляет писателей творить неустанно, а читателей так же неустанно читать. Абсолютная метафизическая несостоятельность, даже неудача, литературы является залогом ее ошеломительного социального и культурного успеха. Художественная литература имеет и духовную ценность: разочаровавшиеся писатели и читатели, сбросив ее колдовские чары, могут еще решиться на рискованное мероприятие подлинного поиска истины.

Достаточно большое количество людей живет в полном неведении относительно того, что существуют метафизические проблемы, которые не менее важны, чем физические. Они даже не подозревают, что нисколько не мешает им жить и жить (по их меркам) довольно счастливо и успешно. Как раз люди, которых называют некрасивым техническим словом «бизнесмен», представляют собой наиболее чистую породу людей, лишенных метафизического чутья. От этого они не перестают быть людьми, и никто не вправе упрекнуть их в отсутствии человечности. Они могут быть очень даже хорошими и добрыми людьми, то есть людьми вполне обычными. Все истории о злых и бездушных капиталистах не более чем морализаторство. Но именно порода бизнесменов обладает одним качеством, благодаря которому они и могут быть бизнесменами, – они полностью лишены метафизического чувства. Нет людей более чуждых, далеких и даже враждебных философии. В действительности существует оппозиция между бизнесом и философией, а не между бизнесом и моралью (в других терминах: между предпринимательством и нравственностью). Напряжение между совестью и деньгами довольно успешно разрешается в этике бизнеса – эффективном компромиссе между моралью и экономикой. Несмотря на то что этика бизнеса не решает последних вопросов нравственности, отказывать бизнесменам в нравственном чувстве невозможно. Есть, в конце концов, и бескорыстная благотворительность. Но вот непонимание между бизнесом и философией куда более радикально. То, что называют философией бизнеса, – лишь методология успешного ведения дела. Философия бизнеса одна: как добиться успеха любым путем. И потому появляется этика бизнеса, помогающая снять некоторые моральные коллизии, чтобы открыть дорогу успеху. Философия бизнеса – это философия действия, направленная на преодоление всяких препятствий на пути получения прибыли. Успех – критерий истины в философии бизнеса. Но бизнес натыкается на мертвую стену непроходимости, когда в его поле зрения попадает не мораль, но философия с ее проклятыми вопросами о целесообразности, смысле, тщетности, абсурде, оправданности жизни. Это – реальное препятствие для бизнеса. И если нравственные муки совести хоть как-то снимаются в этике бизнеса, то философия бизнеса совершенно беспомощна перед философией как таковой. Она предпочитает ее игнорировать, но это игнорирование не вынужденное и не вымученное, поскольку бизнес притягивает людей, изначально не одаренных философски (только такие люди и могут заниматься бизнесом; отдельные чудаки-бизнесмены, «интересующиеся» философией, не в счет – везде есть исключения). Принципиальная установка такова: метафизическая рефлексия не способствует деловой активности. Вот почему между философией и бизнесом нет, не было и никогда не будет ни малейшего взаимопонимания. Видимо, растущее отчуждение между философией и бизнесом есть одна из наиболее характерных черт нашей эпохи, поскольку количество бизнесменов растет, а философская непреклонность в области проклятых вопросов остается бескомпромиссной. В этом состоит наиболее серьезное противоречие нашего времени.

Для большинства людей конечно же нет. Для большинства жизнь в обществе – единственная возможность общения и выживания. Но любое общество – «плохое». Ничего, помимо утопических проектов, общественная жизнь предлагать не может; утопия остается утопией, поэтому общественная жизнь в существенных основаниях не меняется и всегда оставляет желать лучшего. Общество – коллективная проекция индивидуальных пороков, формирующихся в общественную мораль, главный принцип которой – социальное лицемерие. Потому для большинства жизнь в обществе – трудная жизнь, а для людей чуть более одаренных она просто невыносима. Любой по-настоящему одаренный человек всегда стремится «уйти из общества», чтобы самореализоваться. И чем сильнее его дарование, тем сильнее внутреннее неприятие и отчуждение от общества. Потому для людей с творческой организацией не только можно, но и нужно быть свободными от общества, чтобы сохранить себя для творчества. Однако не только для творческих людей жизнь в обществе невыносима: она такова для большинства совестливых и порядочных людей, которые также не могут пойти на компромисс с собой в угоду социальному лицемерию. Они также стремятся уйти из общества. Но уход из общества тоже утопия: ни монастырь, ни психиатрическая лечебница, ни «башня из черного дерева», ни что-то иное более радикальное не являются полной изоляцией и не дают чаемого освобождения. Человек – не просто существо общественное: он обречен на то, чтобы быть общественным; общественное – проклятие, которое он вынужден нести до скончания дней своих. Поэтому для людей более утонченных ставится задача более сложного уровня: обязательно быть в обществе, оставаясь притом свободным от общества. Выполнение этой задачи требует преодоления общественной морали или, по крайней мере, презрения к ней.

Любые проблемы, не только научные, религиозные, метафизические, но и бытовые, психологические, являются псевдопроблемами с точки зрения абсолюта, который нельзя игнорировать, не проигнорировав при этом самого себя. Частные проблемы какой-либо области выдвигаются, чтобы закрыть основную проблемность – проблемность бытия и проблемность нашего существования. По этой причине им придается такая важность. Никакие проблемы человеческой жизни с «точки зрения вечности» не имеют абсолютного характера. Есть лишь одна корневая проблема, неутихающая проблемность которой дает о себе знать тем, что человек в мире не устроен. Социальный инстинкт зорко стоит на страже духовной безопасности человека и не дает предельным философским вопросам прорваться в социальную жизнь и внести смуту, крайне нежелательную для социального целого. Для социума нужен здоровый, то есть лишенный философской рефлексии, член общества. Как была бы устроена жизнь, если бы не политика, экономика и культура, а философия определяла существование?! Поскольку такого никогда не было, здесь мы можем только гадать и мечтать. Философия всегда носила маргинальный и локальный характер, никогда не становясь движущей силой истории. Речь здесь идет не о философии на личностном уровне, но о философии как социальном институте. Любой социальный институт (будь то религия, наука или искусство, а не только политика, экономика) гораздо могущественнее, нежели философия. Однако в социуме происходит системная профанация бытия – несущественное выдается за существенное, а существенное за несущественное, что создает непреодолимую для социальной жизни сложность. Экзистенциальная тоска человека, которая живет в любом человеке, долго не находя для себя никакого выхода и видя игнорирование своей подлинной духовной жажды, находит в конце концов патологические, деструктивные формы, что создает реальные социальные проблемы. В итоге социальная жизнь в любом ее измерении (и в национальном, и во всемирно-историческом) представляет собой движение «белки в колесе»; все самые примитивные социальные проблемы возвращаются в общество при любом уровне его технико-экономического развитии, тормозя его движение и отбрасывая все наработки к стартовой позиции, поскольку не решена главная проблема. Глубинный инстинкт социума знает об этом – знает, что она не может быть решена, и старается обойти ее, поскольку тратить время и деньги на экзистенциальную проблематику бессмысленно. Вот почему процветают церкви и тюрьмы.

Поскольку «другого мира» нет и не будет, то в какой-то мере мы должны признать, что вот этот мир – мир природы и общества, не выдерживающий и минутной критики, в каком-то смысле является также истинным миром. При всем критическом пафосе по отношению к наличному положению вещей нам ничего не остается, как продолжать в нем жить. Конечно, объясненный мир нисколько не является истинным миром в смысле абсолюта, но он истинный в том смысле, что единственный мир. Это парадокс, трагическая необходимость, фарс и абсурд, однако мы должны быть благодарны неистинному и понятному миру за то, что он может возбуждать против себя сильные метафизические эмоции.

Человеческая душа ищет смысла – смысла чистого, истинного, настоящего, но чаще всего наталкивается на домыслы – на обломки смыслов, из которых и состоит космос человеческой культуры. Домыслы – это измышления заурядного ума по поводу «главных вещей» бытия, ставших своего рода нормами и канонами мировосприятия. Домысел – и не мысль, и не смысл, а ментальный суррогат, питающий сознание обывателя любого ранга. Домыслить значит не мыслить, но «прицепиться», «присосаться» к уже промысленному в качестве духовного паразита. И в результате исказить промысленное, испортить чистый философский продукт. Поэтому не только прояснением смысла занимается философия, но и борьбой с домыслами.

Аморальность искусства не в том, что оно, не занимаясь морализаторством, эстетизирует уродливое и безнравственное (смертное и сексуальное), то есть эстетику ставит выше этики. В своем художественном пространстве автор волен делать все что угодно, имея лишь одну этическую задачу – делать это хорошо. Аморальность искусства в другом. Искусство есть искушение несуществующим и неосуществимым. Соблазнительная нагота мира, ставшая болью необладания, – вот суть подлинного искусства. И чем оно подлиннее, тем боль сильнее, потому что сильнее разочарование. Этот эстетический обман грозит обернуться метафизической катастрофой личности, попавшей под очарование вечного. В конечном счете художник создает иллюзию доверительности, говоря голосом всеобщего, при этом думая лишь о самовыражении. Иными словами, автор всегда эксплуатирует невинность своего слушателя, читателя, зрителя, используя его всегдашнюю готовность довериться кому-то или чему-то, что выводит его (хотя бы на миг) из унылого однообразия гнетущей повседневности. Всякий художник, обладая своим даром, должен, чтобы остаться в рамках морали, совершить жертву заклания собственного таланта, чтобы не искушать невинные души. Но художники всегда выбирают себя и свою реализацию, нимало не заботясь о душевном состоянии публики. Но кто их станет за это порицать?

Все существующие социально-антропологические статусы человека ущербны по существу. Они построены по принципу компенсирующей идентичности. Например: что значит, когда говорят, что кто-то христианин, или консерватор, или экзистенциалист, или гуманист, или монархист, или авангардист – и так до бесконечности. Ничего особенного не говорится в этом случае; речь идет всего лишь о существующей социальной, культурной, мировоззренческой и прочей детерминации человека. Подтверждается его национальная, конфессиональная, политическая, эстетическая и иная принадлежность (или идентичность). Все поделены и разделены между собой разнообразной массой вещей. Кто-то скажет (что справедливо): это – сложность человеческого бытия, так необходимая для культурного разнообразия человечества, спасающая его от скучного и унылого однообразия в рамках какой-то одной доктрины. Но во всех идентификациях чувствуется всегда антропологическая неполнота. Почему нельзя сказать о себе: я есть тот, кто я есть? Потому что страшно: открывается безосновность, и человек проваливается в непостижимую бездну. Ему всегда нужны опоры в виде нации, веры, языка… Но это как раз – признание своей частности, неполноты, ущербности, в итоге – недочеловечности. Когда человек говорит, что он кто-то, да еще это нечто ставит на первый план, то он расписывается в своей недочеловечности. Говоря, что мы – христиане, мы боимся признаться, что мы – люди, и прячемся за могущественным культурным статусом христианства, в котором исчезает наша личная ответственность за бытие, а вместе с нею и смысл существования. Только единицы пытаются быть людьми, раскрывая в себе истинно человеческое, глубоко запрятанное, проход к которому оказывается слишком трудным. Философия, раскрывая человеческую всеобщность, как раз помогает обнаружению человеческой истинности, способствуя тем самым этическому универсализму – единственно подлинному равенству людей без уничижения их своеобразия. Этический универсализм есть человеческое равенство людей, достигаемое лишь на путях философии, устраняющей все частное, наносное, временное, относительное. Это последняя и предельная глубина человека, в которой раскрываются его сущность и единство. В этом и смысл, и оправдание человека.