Адмирал Ушаков
Шрифт:
В этот день Ушаков особенно тщательно осмотрел с лекарем всю команду. Больных и подозрительных, к счастью, не оказалось. Команды ушли на работу.
Около полудня в расположение корабля № 4 явилась страшная телега. Впереди нее ехал верхом казак. На пике у него трепыхался зловещий черный флажок.
Возле телеги шли три каторжника с длинными железными крючьями и мешками на плечах.
Ушаков видел, как они, надев на головы мешки, вытащили крючьями койку с бедным мичманом и бросили ее на телегу.
– Вещи его возьмите! Заберите все вещи! – приказал Ушаков.
Из вещей у Баташева был только сундучок. Каторжник спокойно взял его голыми руками и поставил на телегу.
Ужасная процессия двинулась в степь. Ушаков пошел вслед за телегой: он хотел заставить каторжников сжечь при нем же сундучок мичмана.
Было безветренно, но все встречные с испугом шарахались в сторону.
Телега направилась в степь, где сжигали всех умерших от чумы.
– Сбрось сундучок здесь! – приказал Ушаков, когда отъехали с полверсты.
Казак удивленно и недовольно глянул на капитана, но перечить не стал.
Сундучок сбросили с телеги.
– Ну-ка, молодцы, зажигайте сундучок! – властно сказал Ушаков каторжникам.
– У нас огнива нет, – ответил один из них, по-видимому старшой.
– Я те поговорю! Зажигай! – побагровел Федор Федорович.
– Зажигай, Копыто, слушайся их высокоблагородия! – миролюбиво сказал казак. – Мы с Гришкой поедем, а вы вдвоем тут управьтесь поскорее!
Телега тронулась. Каторжники собрали сухой травы, бурьяна и зажгли костер. Один разломал сундучок. Из него посыпалось белье, какие-то письма. Каторжник медлил бросать всё в огонь, явно думал: зря пропадет добро.
– Вали в огонь, чего смотришь! – крикнул Ушаков.
Каторжник бросил мичманские пожитки в костер. Огонь жадно лизал сухое дерево сундучка.
Ушаков стоял печальный, глядя на пламя.
«Вот и следа не останется от человека… Ветер развеет и его по степи…»
– Слыхал, сегодня поутру на базаре бабу укокали? – спросил старшой у товарища.
Ушаков прислушался.
– Насмерть?
– А неужели так!
– Молодую?
– Да не очень.
– За что?
– Говорят, чуму по ночам разносила. Вся в синяках и язык как у змеи…
Ушаков дальше не слушал. Он рванул крючки ворота и быстро зашагал к городу. Каторжники удивленно переглянулись.
– Эх, жалко, поздно ушел: ничего не осталось, – поворошил старшой железным крюком золу.
– Нет, вот пуговица. Может, золотая, – прибавил второй, выгребая мичманскую медную пуговицу.
Ушаков бежал.
Неужели так и случилось, как он тогда полушутя-полусерьезно подумал, когда услыхал эту наивную, детскую сказку о чуме?
Легенда ходит повсюду. Он сам слыхал, как ее рассказывали корабельные плотники. Ее знает не один Федор.
Мало ли как могло случиться. Заподозрили, что каждую ночь куда-то ходит. Остановили. Осмотрели. На теле – синяк, а на конце языка – ложбинка. Вот и готово!
Холодело, замирало сердце. Он подбежал к первой городской заставе.
– Ваше благородие, стой, куда? – остановил его дед-караульщик.
– Пусти! Тут сегодня женщину убили?
– Убили старуху Егоровну.
– Ты точно знаешь, что ее?
– Как не знаю. Перекупка она, в Кривом переулке жила.
– За что убили?
– Шла на базар, просыпала какое-то зелье. Сказывают, чуму разбрасывала…
Отлегло. Ушаков снял шляпу, вытер вспотевший лоб.
– Фу ты!..
Повернулся и пошел домой.
Федор Федорович вошел к себе в комнату и остановился. На скамье сидела улыбающаяся, живая, любимая Любушка.
– Здравствуй, Феденька, я тебя жду! – кинулась она к Ушакову.
– Не подходи. Я сейчас. Федор: уксус, мундир, белье!
Он вышел в сени, облился уксусом, надел все чистое.
– Выколоти и высуши на солнце, – приказал он Федору.
Федор собрал одежду и ушел.
– А я тебя сегодня уже хоронил, – сказал, обнимая Любушку, Федор Федорович.
– Ты, верно, услыхал, что убили женщину?
– Да.
– Мне как сказали, я сразу побежала к тебе предупредить, что я жива.
– Убили ведь старуху.
– А я разве не старуха? Мне уже тридцать лет!
– Нет, ты еще у меня молоденькая, пригоженькая, – сиял Федор Федорович.
XXIII
С каждым днем эпидемия все усиливалась. У Ушакова умер еще один матрос, Сидоркин, а в других командах – флотской, солдатской, артиллерийской – чума косила народ направо и налево. Еще больше жертв было среди гражданского населения. Кто мог, уезжал из Херсона, бросая все.
Согласилась уехать и Любушка.
– Береги себя, будь здоров! Весной увидимся! – говорила она Федору Федоровичу на прощанье.
В день ее отъезда лекарь выписал из карантина Веленбакова. Нерон был совершенно здоров и напрасно томился больше недели в одиночестве и безделье.
Вечером Нерон пришел к Ушакову. За чаем он рассказал о том, как отдавал сегодня рапорт вице-адмиралу:
– Прихожу я в адмиралтейство, гляжу – поперек адмиральского кабинета прибита доска. «Где вице-адмирал?» – спрашиваю вестового. «В зале». Я – туда. Вижу – в самом углу залы, за столами, как за укрытием, сидит адмирал. Вошел, доложил. Подаю рапорт – не берет бумаги. «Кладите в ведро с уксусом, что стоит в передней», – говорит. Я положил: пусть себе мокнет! Вернулся в залу. «Приехали, – говорит, – в такую лихую пору. Назначаетесь командиром корабля номер два».
– Это пятидесятипушечный «Андрей». Там вчера два матроса заболели. Смотри!
– Э, меня чума не заберет! – смеялся Веленбаков.
Наутро Клокачев прислал приказ: «Ввиду того что моровое поветрие усиливается, все работы на верфи прекратить, а команды кораблей вывести в степь».
Стали собираться на новые квартиры.
Весь вечер и большая часть ночи ушли на обдумывание предстоящей борьбы со страшным врагом. В эту ночь Ушаков составил диспозицию боя, который он собирался дать чуме. Он вспомнил и разобрал оба случая чумы в его команде.