Адаптация
Шрифт:
Жаль, что это состояние нельзя оставить навсегда.
Мне кажется, в минуты и часы своего бескорыстия Инна искренне полагала, что в наших отношениях можно что-то переменить. И я любил и жалел ее за это, и мне сильно, по-настоящему хотелось ей помочь. Я только старался держать себя в руках и не сползать в иллюзию, в глубине которой так часто тонул. Сейчас во мне тоже работала часть меня – может быть, и лучшая. Но не настоящая.
Кто сказал, что самые искренние части души в человеке и есть лучшие?
Моя рука вытянулась, коснулась пальцами волос на темени. Пальцы медленно и легко продавили черепную коробку, вошли в месиво мозга – и двинулись дальше, через горло вползли в грудную клетку. Оставив в стороне сердце, мои пальцы ринулись сквозь какие-то склизкие мышцы еще дальше в глубь меня, стали там что-то искать, рыться, перебирать…
– Ты что… делаешь? – Инна стоит возле кровати и, расширив глаза, смотрит на меня.
– Погоди! – я отмахиваюсь от нее свободной рукой. – Ищу в себе лучшее, не видишь?
Ее глаза раскрываются шире. Она хватает меня за руку, силясь вытащить ее наружу – а мне смешно. Пока не найду лучшее, не вытащу, ясно? Только почему мне так хохотливо сейчас, если должно быть страшно…
– Саша! Саша! – стоя надо мной на коленях в постели, Инна сильно дергает меня за руку.
Я резко просыпаюсь. И обнаруживаю, что почти наполовину засунул в рот пальцы и кусаю их так, словно они сделаны из плотного теста и их можно перекусить, как трубочки для ленивых вареников.
– Что ты делаешь… – она наконец выдергивает у меня изо рта мою руку.
– Я думал, они пластмассовые… – говорю я, чувствуя в пальцах боль.
– Что?! – в ее глазах пляшут отблески страха.
Укушенные пальцы ноют сильнее.
– Извини… да… – я окончательно пришел в себя. – Что-то дурное приснилось.
Утро. Мы пьем на кухне кофе.
– Саша, – смотрит на меня Инна, – тебе надо показаться к психотерапевту.
– Да? Хорошо.
– У меня есть знакомый психотерапевт, у него лечилась моя подруга.
– Отлично, конечно, твоя подруга.
– Саша, я говорю серьезно. Очень серьезно, слышишь?
Я серьезно киваю. Я не обманываю ее. Мне очень хочется, чтобы она побыстрее прекратила говорить обо всем этом.
Об Инне и новом Лютере
Когда время тусклое, оно движется быстрее. Каждое утро Инна отправлялась в свой банковский офис, а я оставался дома и не делал ничего. Вернее, писал в тетради свою нереальную «Адаптацию», о которой я когда-то говорил Инне и которую она реальным делом не считала.
Многим людям, не только женщинам, занятие, связанное с отвлеченной деятельностью в сфере искусств или науки, кажется значимым только после того, как за него заплатили деньги или ты достиг популярности – то есть социального статуса. Будто времени, потраченного на достижение этого статуса, не существует и художник должен перескочить этот отрезок каким-то фантастическим способом.
Впрочем, я не думал, что «Адаптация» принесет мне деньги. Я просто выписывал в эту книгу себя, чтобы не исчезнуть в реальности. Лучше я убью себя там, на страницах, написанных частично чернилами, частично в воображении. В то же время я понимал, что не хочу себя убивать – и помимо воли скользил по размокшей дороге вниз. Зачем?
Чего-то там не хватало, чего-то точно не хватало.
Помимо «Адаптации» я выходил из дома и тратил деньги на покупку продуктов. Инна мне предлагала несколько раз свои деньги, но я не брал. У меня еще были свои, а во-вторых, наши отношения держались во многом благодаря тому, что я еще мог за что-то платить. В этом была честность, необходимая, когда нет любви. Впрочем, когда она есть, тоже. Честность необходима, чтобы создавать запасы прочности на тот период, когда любовь ослабнет и кончится.
Иногда я приезжал в центр города, выпивал в каком-нибудь заведении типа «ОГИ», «Билингвы» или «Рок-Вегаса» пару текил. После работы Инна, бывало, отправлялась со мной в сверкающие бело-фиолетовым светом кофейни, где мы ели тирамису, штрудели и чизкейки, и там я замечал, что на Инну внимательно смотрят мужчины – она умеет подчеркнуть фигуру одеждой.
Как-то в «Кафе-Бин» мы встретили ее корпоративных знакомых: гражданскую семейную пару менеджеров среднего звена. «А они подходят друг другу…» – вероятно, думали эти люди, улыбчиво рассматривая нас. Но они-то, может, и являлись семьей, а мы – нет. Один раз Инна уговорила меня посетить с ней престижный спектакль в Ленкоме, современный ремейк «Мертвых душ» Гоголя. Мне показалось, я попал в сумасшедший дом смеха – все вокруг в зале с хохотом аплодировали причудам, разыгрываемым на театральной сцене, а мне абсолютно не было смешно. Мало того – меня чуть не вырвало. Не дождавшись конца спектакля, я вышел из зала и с облегчением дождался Инну в фойе. Она решила, что мне стало плохо после пиццы с морепродуктами, но я честно объяснил, что мне не понравился спектакль из-за его пошлости.
«Что такое пошлость?» – спросила Инна, сухими глазами глядя на меня.
«Поддельная красота», – ответил я.
«Да? Может, ты просто не понимаешь юмора? И вообще, ты обещал не насиловать меня своими претензиями. Выходит, врал?»
«Я не насиловал, – сказал я, – просто ты спросила, и я тебе ответил. Я должен был тебе соврать?»
Она промолчала.
Однажды я познакомил Инну с Сидом, который пришел в «Суши-бар», где мы обедали, и съел заказанную ему порцию роллов (деньги матери Сид к тому времени все потратил, угощая друзей).
Уплетая роллы, Сид довольно интересно рассказывал о своей теории реформирования либеральных ценностей западного мира, которым, по его мнению, был необходим новый Лютер. В качестве ненасильственного варианта реформы Сид предложил устраивать время от времени «День без рекламы», «День неравноправия», «День без женщины», «День без мужчины», «День без цветных», «День без белых» и так далее. Делать это, по мнению Сида, нужно для того, чтобы разгрузить забитую излишней толерантностью голову современного человека и дать ему в игровой форме реальную альтернативу, выраженную в схеме: плохо – хорошо. Например, если большинство людей демократически выскажутся, что им лучше жилось в «Дне без рекламы», то технологи должны подумать, как реформировать рекламу как вид деятельности. Та же самая идея заложена в днях «Без белых» или днях «Без цветных». Представьте только, что в один из дней всем людям с белой кожей нельзя показываться в общественных местах. А в другой день – всем цветным людям! Что произойдет в эти дни? Хуже или лучше станет жить, какие производства остановятся, какой будет нанесен ущерб экономике и в каких отраслях? Разумеется, такие эксперименты надо производить лишь в западных странах, а не в азиатских или африканских, где проблемы кризиса либеральной идеологии не существует. Оплачивать эти эксперименты, – говорил Сид, – разумеется, должен сам Запад, денег у него предостаточно. Помню, Инна чрезмерно часто улыбалась, слушая Сида с неослабевающим искусственным вниманием все полтора часа. Один из главных признаков адаптировавшихся представителей среднего класса – двойной стандарт для эмоций.