Чтение онлайн

– Конечно. Он сказал, что мать неправильно поступила, не отпустив меня в 1918 году в Америку вместе с Коппом. Я бы был уже большим человеком. Нойман стал невольно, «по-дружески», переживать за мою судьбу: «Америка – богатая страна. Надо было матери отпустить Вас». Это был успех моих психологизмов.

– Нойман не высказывал своего отношения к коммунистам, большевикам?

– Нет. Видимо, он понимал деликатность этой темы, мою роль, и знал, что нас прослушивают.

– Нойман был религиозен? Он молился?

–Он рассказал мне свой распорядок: туалет, бритье, молитва, физзарядка.

– Нойман рассказывал о своих солдатах и офицерах?

– Он говорил мне о своем помощнике, который тоже закончил «абвершколу».

– А солдаты были все его прежние, из Испании? По какому признаку он подбирал солдат?

– Нет. Ему их подбирали. Дисциплина, патриотизм, сознательность, знание языков.

– Как кормили Ноймана в тюрьме?

– Он сидел ведь не в тюрьме. Это был особняк.

– Особняк в центре Москвы, не помните?

– Я сам тогда Москву видел первый раз. Не могу сказать где, но точно не в центре. В нашем особняке Нойман ходил в кино.

– Ему показывали фильмы? Вместе с Вами?

– Нет, он сам ходил. Я его спрашивал, что он смотрел вечером? Рассказывал. Помню, ему очень понравился наш «Чапаев». Он любил вспоминать этот фильм и в наших беседах восхищался смелостью Чапаева. Нойман считал его настоящим героем. Все его товарищи погибли, а он, Чапаев, забрался в дом и долго отстреливался из пулемета. Недостатком фильма он считал то, что главного героя убивают. Надо было, чтобы он переплыл реку.

– Возможно его водили в Московские театры?

– Нет, что Вы, только кино!

– Рассказывал ли Нойман о своих связях?

– Он имел связь только с Абвером. Когда их перевели в военную школу в Берлине, то количество контактов на «гражданке» резко ограничили.

– Встречался ли Нойман с Канарисом?

– Да. Он общался с адмиралом по службе. Он же все задания получал от Канариса. Канарис поздравлял его с наградой от фюрера и давал приемы в его честь за заслуги в Испании и Польше. Даже Канарис не имел «Креста с дубовыми листьями». Ведь Польшу взяли очень быстро. Агентура Ноймана этому способствовала.

– Нойман не рассказывал о служебных эпизодах? Не сквозило ли в нем бахвальство?

– Он не был хвастуном. Мне он нравился. Я учился у него, как надо поступать в экстремальных ситуациях. Мне приходилось через день – два уточнять некоторые детали. Он терпеливо и спокойно все объяснял.

– Вы помните ходя бы один пример, который поразил Вас, где было бы чему поучиться?

– Нет. Такого не помню. Ведь прошло пятьдесят лет. Но я могу сказать уверенно, что многое у него перенял. Он мне нравился просто как человек: выдержка, дисциплина, самообладание даже в плену, без эмоций и экзальтации. Это был твердый, настоящий мужчина. Он как-то заметил, что охотно делится со мной не очень важной информацией и то лишь потому, что не сегодня–завтра немецкие войска войдут в Москву.

– Чтобы изучить и постигнуть суть человека, надо его узнавать по крупицам: как он двигается, ест, думает. А как он ходил, его походка?

– Фигура атлета, походка мягкая, подбородок вверх. Каждый шаг – как на картинке – идет немецкий офицер, уверенный в своей силе, независимый, немного высокомерный. Ему разрешили оставить погоны, и он с достоинством их носил. Но «Крест с дубовыми листьями» отобрали. Он находился у меня в столе. Его личность и необходимый минимум человеческих прав ни в чем не ущемлялись. Думаю, не ошибусь, если скажу, что его НКВД держало для обмена, а, возможно, учитывая риск нашей операции, его и расстреляли. Мне это неизвестно. Но в моей дальнейшей работе в немецком тылу, во Львове, его психологический портрет мне помогал. Я всегда задавал себе вопрос: а как бы поступил Нойман? И решение находилось. Помню, при встрече с инспектором Абвера, полковником, я держался независимо. Полковник – всего лишь инспектор, тыловая крыса, а я – боевой офицер, командир спецкоманды. Я каждый день подвергаюсь риску, я должен думать о своих людях. А главное – должен быть эффект от моей работы. Я – производитель агентов, диверсантов – людей незаурядных, поставляющих развед данные с переднего края. Мог ли это выполнить полковник? Вряд ли – лень, сытая еда. В первый же день инспекции я пришел в комнату к полковнику и смело, без тени смущения, пожаловался на недостойное поведение его заместителя – майора. Этот майор ходил и провоцировал примитивным способом моих солдат – верят ли они фюреру? Мы сами можем спросить, – верит ли он! Какое он имеет право вести в секретном подразделении свои записи?!

– Вспомните еще какие-либо черты, характеризующие Ноймана.

– Он был выбрит каждый день еще с вечера. Не курил, но, когда работал с агентурой, всегда угощал их дорогими папиросами, подчеркивая уважение и значительность агента. В начале, когда я его увидел, стрельнула мысль: зачем мне дали допрашивать этого зверюгу – фашиста? А потом я увидел, что он не с гонором, как большинство немецких ассов, которых я допрашивал в Испании и Измаиле. Не озлобился против меня. Понемногу отвечал на вопросы. Интересно рассуждал о взаимоотношениях разведчика и женщин. Я помню о том, как Нойман говорил, что с женщинами надо быть осторожным. Для разведчика женщина – это опасность. Не знаешь, чего и с какой стороны от нее ожидать. Женщина не предсказуема, алогична. В Испании у Ноймана был ценный агент – красивая девушка. Он мог ею воспользоваться. Но, во-первых, семейный долг, а во-вторых, после близости с ним вряд ли она стала бы подвергать себя риску и добывать сведения. Достаточно было того, что она получала хорошие деньги, хотя и пыталась его соблазнить. Но в Берлинской школе Абвера их очень строго предупреждали насчет женщин. Нойман говорил, что его девушка – агент работала официанткой в известном мадридском ресторане.

Конец ознакомительного фрагмента.