Чтение онлайн

И она обязана лишь ему за это. 

В первый день их встречи он посмотрел на нее таким взглядом, что она поняла: он опасен. Он способен убить человека. Но это был не Авель. 

Это был кто-то еще, глубоко скрытый в недрах его рассудка. Сейчас Авель – жалкое подобие человека, не способное привести себя в форму. 

Он не мог убить Ника. Это был несчастный случай, решает Доротея. «Мне нужно проветриться» — эта мысль сидит у нее в мозгу уже полчаса, лишь теперь превратившись в цель. Стараясь не шуметь, она закрывает дверь и направляется к парку. 

Солнце уже клонится к закату, и она решает особенно не задерживаться. 

Доротея решает рассуждать логически. Все, что ей о нем известно – ему тридцать, он холост, постоянной подружки нет. На стене висит репродукция Рембрандта, очень плохая, между прочим репродукция. Готовить он совершенно не умеет, предпочитая заказывать ее на дом. Он глубоко замкнут в себе, это видно по его иногда блуждающему взгляду, изредка останавливающемся на разных мелочах – будь то ключи от машины или снятые заранее наручные часы. 

Он не любит говорить о своей семье, о своих успехах, о своей личной и социальной жизни. Он не сказал ей об успехах в спорте или виртуозном владении каким-либо музыкальным инструментом. Ничего такого он не говорит. 

Он плачет, но говорит о Нике. 

Это сломило его, решает она. Укоротило стержень его жизни, ослабило и накренило под острым углом. 

Она не знала его раньше, но ей казалось, что страховщик должен был быть человеком со стальными нервами, человеком, не знающий, что такое сострадание. Он должен был на протяжении многих лет смотреть в жалостливые лица своих посетителей и твердо отказывать им. Ей казалось, что он делал это успешно. 

До того маленького инцидента на улице Лоуди. 

На улице смеркалось. В парке уже опустели скамейки и легкий ветерок подсказывал Доротее скорое наступление ночи. 

Ее первой августовской ночи вне дома Авеля. Какой-то проходивший мимо парень посмотрел ей вслед и присвистнул. Но, видимо, у него еще были какие-то важные дела, поэтому он не догнал ее, хотя мог бы. 

Доротея улыбалась. Ей было 19 ,и перед ее взором простирался весь мир. Ее темные волнистые волосы слегка развевались, ее глаза горели жизнью, и походкой своей она могла бы покорить весь Старый и Новый свет, если бы, разумеется, захотела. 

Но Доротея хотела мороженого. 

В магазине она улыбнулась продавцу, и он улыбнулся ей в ответ. Она поблагодарила его за все, и пошла дальше, ощущая, как перед ней открываются все двери. 

— Ах, как хороша, — тихим басом просипел ей вслед старый вдовец. 

Доротея шла к дому Авеля, ни о чем конкретно не думая, и не строя никаких планов на этот вечер. Жизнь ее почему-то стала казаться ей несравненно лучше, хотя причины она совсем не знала. 

Но ей было где жить, она молода и у нее есть полкилограмма фисташкового мороженого. 

Жизнь определенно дает ей зеленый свет. 

«А ты, Авель, мучайся в своем темном и холодном доме. Тебе 30 лет и человек, который действительно может тебе помочь, забыл тебя. Виз был не из тех людей, кто сдаются при виде неудачи, но ты – из тех, при виде которых он сдался. Ты проклят, друг. Ты убил человека и твой лучший друг не подходит к телефону. 

Он забыл тебя, Авель.

Он нашел кого-то нового. Того, кто не напивается у него на глазах. 

Того, кто не убивает других людей». 

Эти мысли – крутятся в голове у Авеля последние полчаса, пока Доротея поднимается проверить, как он там. Она шагает осторожно, прислушиваясь к своим негромким звукам, но Авель все равно знает, что она рядом. 

Ей жаль его. Она хочет ему помочь. 

Ему страшно. Он хочет всего лишь забыться. 

Этой ночью они помогают друг другу сполна. 

Позже, анализируя случившееся, Авель никак не мог понять, с чего все началось. Она пришла с новым стаканом воды, говоря какую-то ерунду про мороженое, а он сделал вид, что только что проснулся. 

Она потрогала его лоб и сказала, что он горячий. 

Предложила накрыть его лоб мокрой тряпкой. Придвинулась слишком близко. 

И вот уже тела их сплелись в неизвестный узел. Сердцебиение участилось, зрачки расширились, речь стала несвязной и сбивчивой. 

Ее губы слишком близко придвинулись к его рту. Он не мог избежать этого. 

Они встретили эту августовскую ночь вместе. 

Впервые за последнюю неделю он перестал засыпать с мыслью о Нике.

Черный человек вышел из дома. 

Дом Ника Броди показался ему удобным. Он был несравненно ближе к дому Авеля, чем дешевые мотели, расположенные за тринадцать кварталов отсюда. 

Улица Лоуди была тихой улицей. Из соседей он знал только Виктора, с которым успел познакомиться днем ранее. На все его вопросы он отвечал просто: 

— Я его отец. Я наконец-то дома. 

И это было отчасти правдой. 

У черного человека не было дома. Никогда не было. Он вырос на улице и стал тем, кем сейчас является – там же. На улице он познал красоту и отвращение, видел слезы счастья и смерть. На улице он видел, как быстротечна жизнь. 

Жизнь – это тоже в какой-то степени улица. Со своими правилами и дорожной разметкой, ежедневными появлениями на ней новых людей, с сухим завыванием ветра в переулках и ночному дождю в минуты скорби. 

Он наконец-то обрел дом. 

Спальня Ника первоначально занимала одну комнату, но как только парень стал жить один, она вышла далеко за ее пределы. В гостиной теперь висели огромные гобелены с супергероями, беспорядок из одной комнаты затянул собой весь дом. В родительской спальне лежала трехгодичная пыль.