Чтение онлайн

Было жарко — гораздо жарче, чем Миша ожидал. В Киеве с утра шел дождь, а здесь, судя по растрескавшейся почве, с неба не капало по меньшей мере полгода. Именно здесь, сейчас, а не в двадцатом веке, живут настоящие евреи! Вперед! Так примерно думал Мишенька, снимая с себя джинсы и рубаху. В путь он отправился, оставшись в трусах и легкой майке, одежду с документами аккуратно свернул и нес в руке.

Он был уверен, что попал в Иудею времен Второго храма.

Какой-то город (неужели Иерусалим?) был виден в северной стороне, и Миша побрел к людям, не очень понимая, как среди Иудейских гор оказалась похожая на Кара-Кумы пустыня.

Пройдя, по его оценке, километра полтора, он приблизился к городским постройкам — ближе всего к нему оказалась длинная и высокая стена какого-то сооружения, в стене была открыта дверь, куда Миша и вошел просто для того, чтобы хоть немного побыть в тени. Он хотел в ту же секунду выскочить обратно, предпочитая лучше погибнуть от жары, чем от вони, мух и заунывного пения. Однако, человек, который выводил невыносимо нудные рулады, уже увидел пришельца, Мишка замешкался (по правде говоря, он смертельно испугался, потому что в руке у мужчины был большой острый нож), и таким образом изменилась история цивилизации.

— О боги! — сказал мужчина. — Вы не позволили мне это!

Мужчина говорил по-арабски, и Мишка ответил ему на том же языке:

— Я пришел с миром. Мне нужен кров. Я голоден.

Мужчина, казалось, не слышал. Он все повторял свое «вы не позволили мне», и Мишка, набравшись смелости, сделал несколько шагов вперед. Он находился в открытом дворике сооружения, скорее всего, предназначенного для отправления какого-то религиозного культа. Не иудейского, это было легко заметить. Во-первых, потому что посреди дворика стояли два заляпанных кровью и грязью идола. Во-вторых, потому что перед мужчиной лежало мертвое тело мальчика лет пятнадцати. И еще — навоз, трупный запах и мухи.

Странные вещи делает с человеком страх. Он может заставить бежать сломя голову, даже если опасность не очень-то велика. И может заставить идти навстречу явной гибели, потому что, достигнув какого-то, трудно установимого, предела, страх лишает человека способности правильно оценивать ситуацию. Мишка просто не мог заставить себя повернуться спиной к человеку с ножом. И стоять на месте не мог — боялся упасть. Оставалось одно — идти вперед, что он и сделал, не соображая.

Мужчина уронил нож, упал на колени и завопил:

— Боги не приняли жертву! Боги вернули мне сына!

Может, так оно и было?

Есть ли логика в исторических событиях? Возможно, если бы Владимир Ильич Ленин подхватил в Разливе пневмонию, Россия спокойно пережила бы октябрь. И если бы Арафат чуть крепче приложился во время аварии самолета, арабы до сих пор мечтали о государстве Палестина…

А если бы Мишка Беркович, в спешке нажимая на клавиши темпоратора, отправился не в Мекку, а к южноамериканским индейцам?

Но случилось, как случилось. Некий житель Мекки Абд аль-Муталлиб приносил богам в жертву собственного младшего сына Абдаллаха, поскольку в свое время дал обет: вот родятся десять сыновей, одного обязательно пожертвую. Почему бы и нет — я породил, я и убью. Сыновья не возражали, даже сам приговоренный: воля отца — закон. И повел Абд аль-Муталлиб сына своего Абдаллаха к идолам Исафа и Найлы, на задний двор храма Каабы. И принес богам жертву, страдая всей душой. Но боги решили, что негоже лишать человека сына. Как иначе мог Абд аль-Муталлиб объяснить то, что произошло? Кровь еще капала с кончика ножа, когда открылась дверь в задней стене и явился юноша, почти обнаженный, безбородый, похожий на Абдаллаха взглядом и осанкой. И сказал посланец богов:

— Я пришел с миром!

Слова эти пролились бальзамом на истерзанное сердце отца, и Абд аль-Муталлиб, не сходя с места, дал новый обет: принять посланца богов как собственного сына Абдаллаха, ибо означает это имя — «раб божий». А богам принести иную жертву. И чтобы не впасть в гордыню, Абд аль-Муталлиб решил: пусть назовет жертву прорицательница из Хиджаза, что в Ясрибе.

И было так. Десять верблюдов, — сказала прорицательница, — а если окажется мало, то еще и еще десять. Пока боги не скажут: довольно.

Мишка, обросший уже бородой, вынужденный следить за каждым своим словом и жестом, проклинал себя за безрассудство, но понимал, что поделать ничего нельзя, и нужно жить по законам курайшитов, а какие там законы в шестом веке, да еще в Аравийской пустыне, в Мекке, вовсе еще не священной? Хотелось домой, к маме, но где был его дом, и где мама?

Братья приняли рассказ отца на веру, и могло ли быть иначе? Фатима, жена Абд аль-Муталлиба, лишь на третий день преодолела внутреннюю неприязнь к посланцу богов и поцеловала Мишку в лоб, отчего ему почему-то захотелось плакать.

А потом привели в жертвенный загон храма Каабы десять верблюдов, и гадатель Хубал метал стрелы, и жребий пал на Мишку, и душа его ушла в пятки, и он закрыл глаза, чтобы ничего больше не видеть, но Абд аль-Муталлиб велел привести еще десять верблюдов, и снова стрелы указали на Мишку, а потом еще и еще… Он едва держался на ногах, тем более, что наступил полдень, и в загоне было невыносимо душно и зловонно. Сто верблюдов терлись друг о друга боками, когда гадатель провозгласил «боги говорят: хватит!»

На пире Мишка сидел по правую руку от отца своего, а братья хлопали его по плечу и славили, хотя новоявленный Абдаллах и не верил в их искренность.

Вы хотите знать, что было дальше? Я уверен — вы это знаете. Наверно, вы догадались уже и о том, что произошло четырнадцать лет спустя, в августе 670 года, когда Абдаллах, сын Абд аль-Муталлиба, муж Амины, возвращался в Мекку из поездки в город Дамаск. Десантники выловили караван в пустыне, и явились пред взором Абдаллаха, и тот простерся ниц, не зная — радоваться спасению или печалиться расставанию.

— Я хочу увидеть своего сына, — закричал он. — Моя Амина должна родить со дня на день!

У десантников был приказ, который они и выполнили. История, ясное дело, не знает сослагательных наклонений. Было так. И все.

— Почему ты думал, что у тебя должен родиться сын? — спросил на иврите Гольдмарк. Он хотел, чтобы голос звучал равнодушно, и потому на Мишу не смотрел.

— Я люблю Амину, — помолчав, ответил по-арабски Моше Беркович, Абдаллах, сын Абд Аль-Муталлиба, — я люблю ее как цветок в пустыне ранней весной, а любовь всегда рождает мальчиков. Мы хотели сына, как могло быть иначе?