Чтение онлайн

На том конце пробормотали что-то нечленораздельное в ответ. Каноза едва не завелся:

– Для вас не имеет значения – останется мальчик здесь или его вернут на Кубу… – процедил он сквозь зубы. – Испаноязычная Флорида будет знать, что вы не хотели отдавать его коммунистам, что Клинтон – слабак, не способный разговаривать с одряхлевшим команданте с позиции силы, не прислушивающийся к мнению своих граждан… У меня же с Кастро просто старые счеты. Они не получат парня, я не позволю Кастро устроить для себя дополнительный карнавал… Каким образом? Не спрашивайте. В моем арсенале масса способов насолить команданте. Невинные жертвы помогают обличать виновных… Моя семья потеряла из-за этого вшивого бородача с грязью под ногтями авиакомпанию «Кубана де авиасьон» и аэропорт «Ранчо-Бойерос»! Мой отец пал смертью храбреца в болотах Сьенага-де-Сапата! Слюнтяй Кеннеди отправил его туда подыхать, когда мне не было и десяти лет. Что ж, Кеннеди получил свое от собственных «ястребов» за уступчивость перед Хрущевым, а вот Кастро, который во время Карибского кризиса был готов отправить в ад и кубинцев, и американцев, и русских – всех, вместе взятых, в угоду собственной гордыне, он по-прежнему здравствует и глумится над Штатами, как и сорок лет назад. Я не боюсь его! И если я не могу уничтожить его, то не мешайте мне хотя бы бороться с ним… У меня есть для этого и силы, и деньги. Кастро отнял у меня все – он хотел оставить моей семье, одной из богатейших фамилий республики, тридцать кабальерий, а за экспроприированные предприятия и усадьбы выдать неликвидные боны с периодом погашения в двадцать лет. Его милисиано лишили жизни моего отца, моя мать покончила с собой, и вы хотите, чтобы я не мстил?! Нет ничего слаще справедливой мести! Мне безразлично, хороший отец этот «красный пес» Хуан Мигель или нет, любит он своего сынишку или упорствует по указке Кастро.

Пусть команданте узнает, что разлучить отца с сыном может не только он, но и я, к примеру. Пусть он знает, что ему объявил войну Орландо Каноза, сын Иглесио Канозы, нашедшего смерть в Заливе Свиней!..

– Мы на месте, – доложил Сикейрос.

Пройдя в сопровождении телохранителей мимо лобби-бара, дон Орландо Каноза выхватил на ходу из газетной стойки свежий экземпляр «Майами трибьюн» с портретом спасенного рыбаками кубинского мальчика Элиана на всю полосу. Впереди, суетливо семеня загорелыми ножками и отдавая спешные распоряжения по телефону, бежала его личный менеджер – сотрудница отеля «Мандарин Ориентал» миловидная Севилья Ортега.

– Мистер Каноза, ваши апартаменты готовы, как всегда, с видом на залив. Пальмы мешать не будут, ваш номер на двадцатом этаже, – тараторила она, захлебываясь от излишней услужливости.

Сеньор Орландо не слушал ее. Уже в лифте он прочитал заголовок первополосной статьи.«Кастро требует Элиана обратно»…Как бы не так. Команданте может приказывать у себя на Кубе; здесь, в Штатах, юрисдикция этих фанатиков не действует, особенно если дело касается Маленькой Гаваны, где он, дон Орландо, и бог и царь. За последние десять лет, дергая за нужные ниточки на телевидении и в прессе, мистер Каноза успешно отретушировал свой образ, превратившись из босса кубино-американской преступной группировки в добропорядочного гражданина США. Теперь он просто преуспевающий строительный магнат и торговец недвижимостью, чье агентство продало роскошные виллы на Майами-Бич даже звездам российской эстрады Алле Пугачевой и Валерию Леонтьеву. Однако в Маленькой Гаване, как, впрочем, и везде, трудно поменять репутацию. Если тебя запомнили гангстером, то тебе не умереть праведником, даже если ты скончаешься на закате дней от инфаркта…

Охранники зашли первыми. За ними – яйцеголовый цэрэушник-очкарик Клайд Пилсбери с серебристым кейсом, присланный из Вашингтона по настоянию конгрессмена от Флориды для защиты «видного республиканца» от людей вездесущего Кастро. Из кейса достали детекторы. Проверили комнаты одну за другой на предмет взрывных и подслушивающих устройств. Каноза, дождавшись кивка начальника своей службы безопасности, понял, что все в порядке. Охранники покинули помещение. Двое остались у входной двери снаружи, остальные рассредоточились по своим постам в коридоре, в холле возле ресепшена на этаже и в номере напротив. Войдя, Каноза упал на кожаное кресло перед плазменным экраном и вытянул ноги, продолжая читать статью.

Севилья со знанием дела направилась к выкрашенным в белый цвет бамбуковым жалюзи и ловким рывком шнура запустила в комнату свет. Затем почти бесшумно отодвинула по смазанным предварительно рельсикам дверцу просторной террасы с пальмами, и легкий бриз Бискайского залива не спеша заполнил комнаты. Потом, ничуть не смущаясь, Севилья опустилась на колени перед мистером Канозой, расстегнула ширинку на его брюках ручной работы от Лучано Барбера и приступила к привычной для себя процедуре, исполняя роль Моники Левински, умудрившейся развеять вековые легенды о целомудрии Овального кабинета тремя минутами минета. При этом дон Каноза не мнил себя Клинтоном, сегодня он считал себя не менее могущественным человеком, а Севилья не воображала себя Моникой – для мисс Ортеги организация орального удовольствия являлась лишь составной частью ее работы по ублажению VIP-клиентов.

Мистер Каноза закончил чтение статьи одновременно с эякуляцией. Севилья была довольна тем, что дон Орландо, хоть и не оторвался от занимательного чтения, все же погладил ее по волосам и один раз нежно потрепал за ухо. Выйдя за дверь, она спросила у охранников:

– У меня на губах сперма не осталась?

– Нет, – в один голос ответили «гоблины», и каждый продолжил заниматься своим делом: телохранители – стоять у двери, Севилья Ортега – встречать еще одного «VIPa» из Японии.

Спустя час дон Орландо вызвал Сикейроса и приказал привезти Летисию. Он не видел ее уже неделю и успел соскучиться по этой горячей красотке. Страсть к Летисии была слабостью дона Орландо. Пресмыкающиеся перед ним доступные твари, у которых на лбу высвечивалось слово «алчность», не вызывали в нем чувства ревности. Они были глупы, корыстолюбивы, неправдоподобны в словах и движениях. Другое дело Летисия. Она реально не дорожила связью с ним. И от этого у Канозы сносило голову. Она брала деньги и принимала подарки без особого восторга, позволяла себе обидные реплики в его адрес, а иногда и вовсе без всякой конспирации наставляла ему рога. Ее «грасиас» было холоднее льда в морозилке. Не он, так другой. И это заводило Канозу. Он ненавидел ее и одновременно безумствовал без нее. Она не любила его, так же как и другие, но в довесок не уважала его и не кичилась дружбой с ним. Ей было все равно. И ее безразличие не выглядело наигранным, ведь она даже не знала, от кого родила. Хотя теперь это неважно. Два с половиной года назад она потеряла ребенка… Не без участия дона Орландо. К тому же она слишком быстро нашла в себе силы утешиться после смерти Альфонсито. Казалось, на свете не существовало причины, способной растрогать ее и выбить из колеи безбашенную валькирию. Жить для себя и получать удовольствие – было ее девизом и со временем превратилось в диагноз дона Орландо.

Он, тот, которого боялись, перед которым трепетали, стал комплексовать перед ней и волноваться, как мальчик, перед каждым ее приходом…

Дон Орландо нервничал. Он ждал Летисию примерно так, как плохо знающий предмет студент ожидает неподкупного экзаменатора. Лучше бы его съедало чувство вины за смерть ее ребенка. Похоже, заниматься детьми становилось его вынужденным хобби… Он бы оправился. Но нет, чувства вины не было. Наверное, потому что Летисия сама была далека от страданий. В ее поведении с тех пор абсолютно ничего не изменилось. И это равнодушие матери к потере самого дорогого разжигало в нем еще большую страсть. То, что для любой другой женщины явилось бы непоправимой катастрофой, для этой сучки, казалось, ничего не значило. Законченная стерва обладала стальными нервами. Она никак не реагировала на его редкие угрозы и открыто высмеивала его наказания, не сомневаясь в их кратковременности. Она сделала его больным человеком. Она сама была его самым страшным наказанием… Он бы убил ее, если бы наверняка не знал, что она умрет с гордой улыбкой на устах, так и не смирившись перед его превосходством и лишь усилив своей смертью свое превосходство над ним. Как же он ее ненавидел! Как-то в ссоре он даже сказал ей:

– Я ненавижу тебя почти как Кастро, ты такая же гордая и непримиримая, готова на все ради своей свободы, и тебя ничто не остановит. Ты не боишься ни смерти, ни одиночества, можешь пожертвовать всем ради какой-то иллюзии. Это потому, что ты пребываешь в гармонии с самой собой и веришь в то, что только ты считаешь справедливым и что для большинства людей является ерундой, полной чушью, пустышкой! Единственное, что меня утешает, это то, что, когда я трахаю тебя, мне иногда кажется, что я трахаю Кастро!

Она съязвила в ответ:

– Сначала, трахая красивую женщину, ты видишь в ней мужчину, а потом ты захочешь исполнить свои фантазии наяву. А может, ты латентный педофил? Так ты и на детей перейдешь. Надо держать Альфонсито подальше от тебя.

Она как в воду глядела, ведьма. С сексуальной ориентацией у него, конечно же, было все в порядке, а вот сынишке его возлюбленной предстояло стать разменной монетой в одной из хитроумных операций дона Канозы. Естественно, без ведома матери и без поправки на сострадание к ней.

…До середины 90-х дон Орландо Каноза делил власть в многомиллионном Майами с итальянскими мафиози. До тех пор, пока их аппетиты не стали разрастаться до неприемлемых пределов. Итальянский босс Виторио Банатти, подстрекаемый нью-йоркскими семьями, искал прямых контактов с колумбийцами. Итальянцы посчитали, что посредничество кубинцев им слишком дорого обходится. Дон Орландо терпел ровно до тех пор, пока макаронники не начали вербовать его дилеров в ночных клубах Майами-Бич. В ответ Каноза пустил слух, что итальянцы наживаются на торговле низкопробным мексиканским дерьмом, небезопасным для жизни, подкрепив дезу трупами двух подростков-наркоманов, обнюхавшихся до летального исхода в туалете клуба «Фламинго». Отсрочка войны латиносов с макаронниками теперь носила лишь временный характер…