9. Волчата
Шрифт:
– Чего сыновей не отделяешь?
– Дык… вот… Хрысь твой за пустое подворье много хочет. Ты уж скажи ему — чтоб за так отдал, а мы уж потом как-нибудь…
– А Соня — это кто?
– Сонька-то? Младшая невестка моя. Сонька, подь сюда, дура. Чего ты такого уделала, коль по твою душу сам боярыч прибежал? Отвечай лярва! Как на духу!
В избе дышать нечем, вышли с этой «дурой» во двор, следом муж её бежит. Весь в перепуге:
– А чегой-то? А кудой-то? Мы ни сном, ни духом, нигде не бывали, ничего не видали…
Начинаю выяснять подробности, баба мнётся, на мужа оглядывается. Бабе — 14 лет, мужу её — 16. Мужик, блин. Под носом две светлых волосины растут. Свеже-семейные — месяца два как свадьбу сыграли. Но «молодая» уже хорошо в положении. И — в положении младшей невестки. В крестьянской семье — омега. Вся грязная и тяжёлая работа — её. А у неё и вправду талант. Вот такой физкультурно-технологический: нитку она прядёт втрое быстрее, чем остальные бабы. И нитка вполне приличного качества.
– Ладно, молодята, собирайте своё барахло — дам вам у себя подворье, там жить будете.
– Не… С чего это? Не пойду я. Тута моя родина, батюшка с матушкой. Не…
– Да ты мне и даром не нужен! Но вот бабе твоей — без тебя скучно будет. Не хочешь — не надо, я её и так заберу. Такой пряхе в вашем… доме жить… негоже.
– Не. Как это? Она ж — жена моя! Я ж над ней — господин! Не дозволяю.
– Это ты верно сказал. Ты ей — муж, ты ей — господин. Она — в воле твоей, как ты скажешь, так и будет. Против обряда супружеского я не пойду. Как же можно? Придётся бедняжке вдовой сперва стать. Когда там твоя очередь на лесоповал идти?
У парня только кадык на тощей шее — туда-сюда, вверх-вниз, рот раскрыт и воздух хватает. Баба его — «ах-ах» и в слёзы. Старшие из избы повыскочили. Сплошное «что, где, когда» — вопросы потоком. Ответов не ждут — генерируют новые.
Скучное, бессмысленное времяпровождение. Разговаривать мне с ними не о чём. Просто потому, что им мои слова не нужны. Им нужно, чтобы меня не было, чтобы никто никаких перемен в их жизни не устраивал. Чтоб было как по старине, как «с дедов-прадедов». Ага, факеншит вам, православные.
«Блажен кто верует Тепло ему на свете».Не будет вам «тепло», будет — «жарко». Сказал же Иисус: «Тёплых изблюю из уст своих». Каннибал из Назарета.
Тут и Хрысь с санями подошёл, начали потихоньку грузить «личные вещи». Бабы выли-выли да и сцепились. Срачницу какую-то не поделили. Так что, когда мы тронулись, провожали нас, в основном, руганью.
Трёхаем потихоньку, Соня эта на санях слёзы утирает, остальные рядом топают. Хрысь, всё-таки, рискнул выяснить: а с чего это боярич такую… экспроприацию устроил.
– А ты, Хрысь, прикинь. Нормальная «паучиха» за вечер делает один моток. Это часа три за прялкой. За год получается около сотни. Пряхи-то только зимой работают. Со всех «паучих» — тысяч пять-шесть таких мотков. А вот эта красавица зарёванная, в тёплой да чистой избе сидючи, моток за час сделает. Если её не дёргать, не посылать то — в курятнике убрать, то — младенцу сопли вытереть, то — свёкру поклониться, то за целый день она мотков 12–15 сделает. Не гонять её лён дёргать да мять, травы поросёнку нарвать, или там, свекрухе грибочков захотелось… День воскресный и прочие особые праздники трогать не будем, но тысячи четыре мотков за год она сделает. Она одна — четыре. А все вместе остальные — хорошо, если шесть. Вот и прикинь.
– Не, чего-то ты не то говоришь, боярыч. Как же ж это она цельный день за прялкой? А по дому кто? А готовка, стирка, уборка? Ежели она прядёт, то — прать, кухарить хто? (Это — ейный муж с бородой в две волосины мне возражает).
– Ты, милок. Баба твоя будет боярыней на лавке день-деньской сидеть да нитку тянуть, а ты вокруг неё на цирлах плясать. И со скотом, и с печкой, и полы подмести, и воды нанести. А ещё — слово доброе, да на постели — ласково. А то у неё грусть-печаль начнётся, нитка порвётся… А уж как оно тебе обернётся…
Последующие четверть часа мы шли в молчании — аборигены переваривали новую концепцию. И — никак. Настолько не совпадает с «исконно-посконным», что — ну просто «нэ лизе»!
Мне-то с моим опытом 21 века, с женским равноправием и таким же повсеместно трудом, понятно: кто больше на службе устаёт, тот меньше по дому крутиться. Тут без всякой идеологии — одна физиология: супруги должны уставать примерно вровень. Иначе, если одному только бы до кровати доползти, а у другой — всякие мысли и поползновения, то начинаются разные обиды и «негоразды».
В своём времени натыкался я и на курсы мужчин-домохозяев в Америки. По-русски и сказать так нельзя: домохозяин и домохозяйка — функционально не эквивалентны. Но грянул кризис, и пошли американцы «щи варить»:
– Жена денежку приносит, а мне, что, дома «груши околачивать»?
Нормальный мужской подход: «делай что можешь…», а не сиди захребетником-трутнем.
Другой вариант хорошо виден в Финляндии: без всяких кризисов финны больше занимаются детьми, чем финки.
Из самых первых моих картинок в Хельсинки: по весеннему, залитому солнцем, приморскому бульвару, закрытый от меня полосой кустов по грудь, бежит панк. Типичная панкура. Ирокез крашенный торчит, железо по плечам кожаной куртки лязгает. Кусты кончаются, и я вижу: панк катит коляску. А в коляске визжит от восторга маленький ребёнок: папа так быстро катает — так никто не может!
Но это ж ненормально! Делать бабскую работу… Это ж стыдно! У нас же с дедов-прадедов заведено бысть…!
Даже не средневековье — советская кино-мелодрама 50-х. Чтобы сильнее оттенить гадостность отрицательной героини, её злобную хитрость и тиранизм, строиться эпизод, в котором «эта змеюка» заставляет своего доброго, но мягкого мужа вешать выстиранное постельное бельё. Вот же ж падла!
Уже в 80-х наскочил на такой же подход. Причём не в кавказских-азиатских местностях с их исконно-посконными традициями, а в России, в среде вполне продвинутой инженерной молодёжи.