Чтение онлайн

Прав был Наполеон: «Проститутки — это необходимость. Иначе мужчины набрасывались бы на порядочных женщин на улицах».

Надо вводить специализацию. А то мы тут постоянно голодными ходить будем. Община — растёт, отношения между людьми ещё не устоявшиеся, проблемы будут продолжаться. А пока… удваиваем норму выработки. С учётом улучшения качества питания. Сами понимаете: гусино-лебединые потрошка три раза в день уже неделю. Меньшак возмущается:

— Мясо — есть, мёду — дают. А девки где? Хоть за двенадцать вёрст к своей законной беги.

Я его понимаю, но пока нечем помочь не могу. Терпи дядя, накапливай… «семенной фонд». Во встроенных ёмкостях.

Жердяй с хлебом пришёл. Порадовал. И что — пришёл, и что — вовремя. И новостью: его общество в старосты «на постоянно» выбрало. Так что, «отрубаться» и «хуториться» он пока погодит. И он порадовался: дебил его, вроде, нормальнее становится. В чем причина — не знаю. То ли — на него так травки от Мараны подействовали, то ли — размеренный образ жизни с монотонным однообразным трудом на одном месте — в кузне. Некоторых это успокаивает. А может — большие дозы общения с Любавой.

Любава опять на меня обижается:

— Вот, за своей черномазой гречанкой ты по всей реке бегал, головой рисковал, а ко мне и зайти-глянуть времени нет.

И в слёзы. Плаксивая она чего-то стало. Рановато вроде. Или опять братец подучил? Тоже чудо… лесное-поселковое. То — хнычет, то — щерится. И прозвище у него вполне подходящее — Плаксень. Ну и имена у наших предков!

Возьми-ка, красавица, чистый лист, да напиши-ка вот что:

О погибели земли Русской, об от той погибели избавлении и о глупости Воеводы Всеволжского.

— Вот так вот и пиши: о глупости…

Ныне пришло время, и уже можно рассказать о самой главной моей ошибке и о самой главной для всей Святой Руси радости. О самой большой от дел моих «догонялке».

Едва уяснил я — куда попал да какое время на дворе, то тут же вспомнилось мне и самое главное несчастие вскорости грядущее на народ сей. Бедствие называемое «Погибелью Земли Русской» или «Великим Несчастием», подобно чуме, «Чёрной Смерти», что уничтожит треть людей в странах христианских. Ибо и от сего несчастия каждый третий человек из людей русских убит будет, или от голода да холода сгинет, или в полон в страны незнаемые угнан. Однако же беда сия многократно хуже чумы. Да хоть одно сказать: после чумы пусть и пусты города, а — стоят. После же сего бедствия из каждых трёх русских городов — два пепелищами стали. Половину сих пепелищ заново и отстроить не смогли. Это на Руси-то, где всякое селение через год горит да заново строится!

Несчастие сиё состоит в нашествии новых народов степных. Сколько их разных на Русской Земле бывало… Авары и угры, торки и хазары, печенеги и половцы… Однако же новые народы — татаре и мунгалы — против всех злее. Хуже даже и гуннов с их Аттилой, которому прозвание — «Бич божий». Народы дикие, лютые, в воинском деле — искусные, в бою — хитрые да яростные… «Погибель».

Предожидая сиё бедствие, тщился я поначалу об нём и не заботиться. Ибо быть ему нескоро, лет через восемьдесят от моего здешнего появления. А по делам моим выходило, что и до завтра дожить — иной день удача немалая. Да и силы мои малы были. Размышлять же о бедах, от которых защититься не по силам, полагаю занятием вредным и бессмысленным.

Однако же, когда силы мои возросли, когда основан был городок мой Всеволжск, когда голос мой стал по Руси звучать, вспомнил я и об этой «Погибели». Неверно сказал: не — вспомнил. Ибо и не забывал никогда. Но начал о сей заботе думать, и дела свои так делать, чтобы Святую Русь от «Погибели» уберечь.

Предвидя беду величайшую, предпринимал я и меры, сему несчастию соответствующие. Великие, скорые, жестокие. Следуя часто не исконным стремлениям да нуждам народа русского да князей славных да церкви христовой, но заботам об избежании сего грядущего бедствия. В спорах с новогородцами ли, волынцами ли, в раздорах с государями ли, народами ли сопредельными почитал я уместными деяния особливо жестокие, ибо сравнивал лютость свою не с обычаем, для мест здешних привычным, но с лютостью грядущей, с несчастиями будущими, с «Погибелью».

Да и то сказать: коли идёт человек к смерти, то всякое деяние его от смерти отвращающее — уже благо. Поломай такому руки-ноги — хоть он и криком кричит, а живой. Покуда кости срастутся — глядишь, и ума-разума набраться успел. Вот и я так Русь ломал. Ломал ныне, чтобы наперёд целее осталась. Казнил казнями злыми. Но меньшими, нежели предожидаемыми. Мучил муками тяжкими, да не в пример легче мук грядущих. Противу особой беды и предосторожности особливые уместны.

А зря. Попусту людей рвал да и сам рвался. Не придёт на Русь эта погибель. Иные будут и не мало. Но вот от этой — господь боронил. Не разумом моим, не трудами — божьим промыслом.

А уж кого господь выбрал, чтобы силу свою явить… — ну, пути-то его неисповедимы. А моей заслуги в том, в спасении Святой Руси от «Погибели» — и не видать, «на горчишное зёрнышко».

У Потани со Светаной были дочка — Любава, да сын — Плаксень. Прозвание вполне по характеру его. Родился он от блуда владетеля Рябиновкого Акима Яновича Рябины и рабыни его Светаны. О чём вся усадьба знала. Светана, сойдясь с владетелем-вдовцом при живом-то муже, искала себе в том выгоды, чуть ли не в хозяйки вотчины метила. И брюхом своим, а после и народившимся сынком — хвастала. Владетеля, сынов не имеющего, то отпрыском этим приманивала, то — попрекала. Аким же, оставшись вдовцом, по естеству своему мужскому то подпускал её к себе, то дочерью своей Марьяной и другими пристыжаемый — прогонял. Тако же — и сынка своего Плаксеня.

Ложное положение сего дитяти во всю меру проявлялось и в отношениях дворни, а особливо — сверстников. То все были добры к сему ублюдку и даже и заискивали, то, безо всякой с его стороны причины, начинали дразнить да унижать и даже и бивали жестоко. От того образовался у сего младенца характер вздорный, слабый, но и злобный.

Не имея часто сил дать отпор обидчикам своим, кои собирались в немалом количестве, привык он хитрить да прятаться, откупаться да обманывать. Так, в первое же наше знакомство, погнал он свою сестру Любаву мне для забав постельных. Хоть и была Любава ему едва ли не единственной защитой, превосходя сверстников его и других детишек дворовых силой и ростом, но тщился сей Плаксень сестрицей своей меня подкупить.

С годами сей мерзкий характер отнюдь не изменился к лучшему, но лишь многими хитростями приукрасился, новыми гадостями преумножился. Я же, к стыду своему, до души его достучаться не сумел, не имея на то довольно сил и времени. Может, кто и скажет: на то воля божья была. Да только я-то про себя знаю — не сумел. От чего и случилась для всей Святой Руси великая радость несказанная. И — несказанная, и — несведомая. Окромя меня да ещё одного человека на Святой Руси никто не знал, не ведал — какова «чаша кровавая» нам предназначена была.