8–9–8
Шрифт:
— Все?
— Все, кроме этого места. Мы связывали с ним большие надежды. Твой отец связывал. Он с самого начала хотел устроить здесь книжный магазин. Он привез с Кубы огромное количество книг.
— Это те книги, что стоят у него в кабинете?
— Те. Но б о льшую часть книг он оставил здесь, и это был самый опрометчивый поступок в его жизни.
— Почему?
— Потому что книги, оставшиеся здесь, украли. Неизвестно кто и неизвестно зачем. Последнее дело — воровать книги, как ты думаешь?
Конечно! — хочется воскликнуть Габриелю. Ох, уж эта чудная английская тетушка! она, как всегда, на высоте: заранее ищет оправдания племяннику, даже не подозревая, что он действительно виновен. Опустошенные карманы подвыпивших гуляк, уведенные из многочисленных кафе кошельки и сумки — все это ничто по сравнению с кражей книг.
Как раз в этом ужасающем преступлении Габриель не замешан, а обо всем остальном можно забыть навсегда.
— Воровать книги — плохо, — подтверждает он.
— Пропажа его подкосила. Кажется, именно тогда начались проблемы с сердцем. И вообще — со здоровьем.
Про здоровье (вернее — нездоровье) отца Габриель знает все, тухлая тема.
— А магазин? Он открыл магазин?
— Нет. — Фэл любовно поглаживает 1974.— Открыть магазин оказалось гораздо труднее, чем выдолбить эту надпись, взять сестру за руки и провозгласить: теперь мы заживем прекрасной жизнью, в окружении вещей, которые нас любят и которые любим мы.
— Так надпись сделал он?
— Кто же еще!
— А остальные надписи?
— Они появились раньше. Живут здесь бог знает с каких времен. Вообще-то, если хорошенько присмотреться, то можно обнаружить даже автограф Федерико Гарсия Лорки, великого поэта.
— Здорово.
— Думаю, это миф. Лично я автографа Лорки не нашла. Может, кому-нибудь другому удастся.
— Кому?
— Кто наведет здесь порядок.
— Вот если бы ты, — мечтательно произносит Габриель.
— Вот если бы ты! — Фэл — еще большая мечтательница, чем ее племянник. — Ты, конечно, еще совсем мал, но ты ведь вырастешь?
— Наверное…
— Обещай мне вырасти!..
Подпрыгнув, Фэл оказывается верхом на прилавке; она, как девчонка, болтает ногами и жмет на кнопку старинного медного звонка, вмонтированного в поверхность. Звук, который издает медь, — прерывистый, требовательный, хотя и довольно мелодичный.
— Разве не прелесть?
— Обыкновенный звонок…
«Обыкновенный звонок» никак не хочет затихать, отголоски трели скачут по пустым пыльным полкам, по пологим ступеням лестницы, забираются в картонные коробки. Ничего удивительного, думает Габриель, звонок слишком долго находился в покое, он устал от тишины, невостребованности и запустения, все здесь устало от запустения, все хочет жить совсем другой жизнью.
Той, где все всех любят и все всем нужны.
— Он должен быть здесь…
Фэл выгибает позвоночник, откидывается назад, и, держась за ребро стойки одной рукой, другой принимается шарить в скрытых от глаз внутренностях.
— Есть! — торжественно провозглашает она.
Предмет, оказавшийся в объятьях Фэл, — самое интересное, что Габриель до сих пор видел в заброшенном магазине. Плоский ящичек высотой сантиметров в десять; не то чтобы очень большой — размером со шкатулку или фотоальбом. На деревянных торцах ящика выжжены пальмы, раковины и морские звезды, а верхняя крышка украшена самым настоящим панно. Изначально оно было покрыто красками, — теперь краски облупились, но картинка все равно просматривается.
Батальная сцена с бородатыми мужиками, теснящими безбородых.
Трусы-безбородые катятся вниз, их подгоняют выстрелами из автоматов: длинные штрихи и рисованные облачка символизируют разрывы пуль. В центре композиции — Самый Главный Бородач с благородным лицом апостола, разделившего последнюю трапезу с Христом: даже тетка-Соледад, подозревающая все человечество в гнусностях, не смогла бы найти в нем изъяна.
Габриелю тоже нравится бородач.
— Кто это? — спрашивает он.
— Фидель Кастро, лидер кубинской революции. Когда он еще был молод и дружил с Че Геварой. Здесь изображен важный момент в истории Кубы: Фидель и его соратники громят десант так называемых контрреволюционеров, высадившийся в 1961 году на Плайя-Хирон.
— Они победили?
— Да. Увы.
— Почему «увы»?
— Потому что я никогда не разделяла политических взглядов Кастро.
— Эти взгляды такие плохие?
Наивный вопрос Габриеля застает Фэл врасплох.
— Не то чтобы плохие… — морщится тетка. — Они чересчур утопические. Нет… Чересчур идеалистические. Нет… Слишком нетерпимые. Волюнтаристские. Диалектикой в них и не пахнет. От них страдает множество людей. Нет, нет, нет… Не мучь меня, малыш. Вырастешь — сам разберешься.
— А папа?
— Что — «папа»?
— Как он относился к Фиделю?
— Твой папа был чтецом на фабрике по изготовлению сигар и предпочитал не говорить о политике. Он был далек от всего этого безобразия.