Чтение онлайн

— Еще бы. Ведь если провести от этой надписи воображаемую прямую, то она упрется в пол. А между полом и прилавком находятся ячейки. Одна, другая, третья. Нам нужна ячейка номер три, самая нижняя. Верно?

— Да.

— И что же мы находим в этой волшебной ячейке?.. Оп-оп-оп!!! Фокус-покус-звезда Канопус! Вот и она, шкатулочка!

И двух секунд не прошло, как хьюмидор с потертым изображением революционной битвы на Плайя-Хирон оказывается в руках бродяги, напрасно Габриель не отдал его засранцу Пепе.

Напрасно.

— Это не шкатулка. Это хьюмидор.

— Специальный ящик для хранения сигар. — Бродяга вдруг становится серьезным. — Неужели ты думаешь, дорогуша, что я этого не знаю? Но там лежат не сигары.

— Не сигары.

— А что же там лежит?

— Думаю, вы знаете… Раз вы уже здесь.

— Знаю. Мое прошлое и твое будущее, малыш.

Впервые он назвал Габриеля «малышом» вместо уже привычного, ернического «дорогуши». Впервые в его голосе слышна грусть. Впервые ужас, сковывавший Габриеля все это время, ослабил хватку и впервые в сознании забрезжила хрупкая мысль: «может быть, все обойдется».

— Ты сделал книгу из моего дневника?

— Нет. Я сделал дневник книгой. Я не изменил в нем ни одной строчки, ни одного слова… И все запятые на месте. — Такое трепетное отношение к материалу не должно оставить его собеседника равнодушным, Габриель верит в это.

— Это та самая книга, которая не должна остаться незамеченной?

— Она взорвет рынок. Так говорят издатели.

— Издателям нужно верить. Издатели — тертые калачи. Единственное, чему они никогда не научатся, так это отличать правду от вымысла.

— Никто не в состоянии отличить правду от вымысла. Особенно если вымысел так талантлив, а правда — так чудовищна.

— Ты сообразительный. Иди-ка сюда, присядь рядом.

Бродяга похлопывает по прилавку рукой, указывая на место вблизи от себя, а Габриелю… Габриелю почему-то больше не хочется называть Птицелова бродягой.

— Так как ты назвал книгу?

— «Птицелов». Я назвал ее «Птицелов». А себя — Габриель Бастидас де Фабер. Но я могу снять — и имя, и название. И сделать так, чтобы она никогда не была издана… Если вы не хотите этого. Или издана под вашим именем. Если вы хотите.

— Пусть все остается как есть. — Птицелов легонько похлопывает Габриеля по плечу, и в этом жесте сквозит странная нежность. — Ты и так от нее натерпелся.

— Откуда вы знаете?

— Знаю. Она теперь твоя. А с тобой-то все в порядке? Ничего больше не мучает, не щемит?

Габриель смежает веки и добросовестно прислушивается к себе. Внутри нет ничего, кроме неожиданно обретенного покоя. Лишь изредка нарушаемого тревожным попискиванием фразы, вычитанной из сегодняшнего письма: «…долгосрочный договор на все последующие книги…»

— Не щемит, нет.

— Название, которое ты придумал, вполне удачное. «Птицелов» звучит неплохо. На самом деле я Багги. Багги Вессельтофт. Бывший метатель ножей и коллекционер цирковых плакатов. Никогда не слышал это имя?

Багги Вессельтофт. Фитиль детской памяти Габриеля чадит и никак не может разгореться в полную силу, а кратковременные и тут же гаснущие сполохи огня не в состоянии осветить пространство. Багги Вессельтофт. Быть может,

это один из друзей Фэл? Не скульптор и не дирижер, не репортер криминальной хроники, переквалифицировавшийся в бескрылого светского колумниста. Фотограф — он нравился Габриелю больше всех остальных, но вряд ли ему пришло бы в голову метать ножи в свободное от съемок время. И потом, у фотографа имелись в наличии жена и дочь, а Птицелов не капли ни похож на семейного человека.

— Нет. Вроде бы не слышал. Если бы слышал, то обязательно запомнил. Багги Вессельтофт — такие имена не забываются.

— Да. Так я и предполагал. Имя тебе незнакомо. Зато я знаю о тебе все. С того времени, когда ты был ребенком и вместе со своим приятелем украл у меня сумку.

— Осито. Приятеля звали Осито.

— Это не так важно. Осито не продвинул сюжет ни на миллиметр, и потому его можно смело сбросить со счетов.

— А кто продвинул сюжет? — совсем по-детски спрашивает Габриель.

— Кто? Сеньор Молина, к примеру. Когда мы увиделись впервые, ты упомянул, что ищешь сеньора Молину, мясника. Я тоже нашел его, это было нетрудно, имея на руках его имя и профессию. Я нашел его, а потом через него — тебя.

— Но я… тогда… я мог бы просто выдумать это имя.

— Нет. Ты был слишком напуган, чтобы врать или придумывать что-то. Я хорошо разбираюсь в человеческой психологии, поверь. Я собаку на ней съел за столько-то лет. Я мог бы даже работать психоаналитиком… Что я и делаю время от времени. Внимательно выслушиваю людей, прежде чем…

Габриель не хочет ничего знать про то, что может последовать за «прежде чем».

— А потом? Что было потом?

— Потом я наблюдал за тобой. Чтобы ты не совершил глупости в отношении дневника. Не отнес его, куда следует.

— В полицию?

— В полицию, куда же еще. Ведь все написанное в дневнике — правда. Ты ведь тоже так думал, да? Ты сразу поверил в это?

— Не сразу. Потому что я не сразу прочел дневник. На это мне потребовалось много лет..

— Не страшно сидеть рядом с убийцей, а, малыш?

Глаза Багги сверкают почти безумным огнем, но Габриеля теперь не проведешь: там, в глубине темных бушующих зрачков, все спокойно, и волны неслышно ласкают берег, и лучшего места, чтобы причалить, найти отдохновение и погрузиться в сладостное беспамятство, придумать невозможно. Перенесенные на компьютер, а потом и на равнодушную бумагу строки — и есть беспамятство. Так стоит ли его бояться, если только этого ты и жаждал?

— …Совсем не страшно. Нет. А потом, что было потом?