2666
Шрифт:
— Возвращаются к работе? — спросил Фейт.
— Эти ебучие убийства — они как забастовка, натуральная ебучая дикая забастовка.
Убийства женщин и забастовка — интересное соположение событий. Но Фейт все равно кивнул и промолчал.
— В нашем городе всё есть. Полно всего и всякого,— продолжил Чучо Флорес.— Фабрики, сборочные цеха, безработицы — считаные проценты, один из самых низких показателей в Мексике, кокаиновый картель, постоянный приток рабочей силы из других мест, эмигранты из Центральной Америки, проект развития, который вечно отстает от прироста населения, у нас есть деньги — но и бедных много, у нас есть воображение и бюрократия, преступность и желание работать в мире. Одного только у нас нет…
Нефти. Но Фейт не сказал это вслух.
— Так чего же у вас нет? — спросил он.
— Времени,— ответил Чучо.— Времени, блядь, не хватает.
Интересно, для чего им время нужно. Чтобы этот дерьмовый городишко, наполовину заброшенное кладбище, наполовину свалка, превратился во что-то типа Детройта? Некоторое время они молчали. Потом Чучо вытащил из кармана пиджака карандаш и блокнот и принялся рисовать женские лица. Рисовал он очень быстро, полностью погрузившись в свое дело, и, как показалось Фейту, довольно талантливо, словно бы до того, как Флорес превратился в спортивного журналиста, он учился живописи и провел много часов, делая зарисовки с натуры. Ни одна нарисованная им женщина не улыбалась. У некоторых были закрыты глаза. Попадались там лица старух, которые смотрели по сторонам, словно бы ждали, что их кто-то окликнет по имени. И ни одна не была красивой.
— У тебя талант,— сказал Фейт, пока Чучо заканчивал седьмой портрет.
— Да ну, ерунда,— отозвался мексиканец.
Говорить дальше о таланте Чучо Фейт постеснялся, поэтому спросил об убитых.
— Большинство работало в сборочных цехах. Молоденькие, длинноволосые девушки. Но это не то чтобы почерк убийцы, в Санта-Тереса практически все девушки носят длинные волосы.
— Убийца один? — спросил Фейт.
— Так говорят,— ответил Чучо Флорес, не переставая рисовать.— Кое-кого задержали. Некоторые убийства раскрыли. Но легенда такова, что убийца один и его не поймать.
— А сколько убитых?
— Не знаю,— признался Чучо Флорес,— но много, больше двухсот.
Фейт все смотрел, как мексиканец начинает набрасывать девятый портрет.
— Для одного человека многовато,— сказал он.
— То-то и оно, дружище, слишком много даже для убийцы-мексиканца.
— А как их убивают?
— Тоже не очень понятно. Они исчезают. Растворяются в воздухе: прям раз — и нету ее. А потом в пустыне обнаруживают трупы.
По дороге обратно в «Сонору Резорт», откуда он планировал отправить мейл, Фейту пришла в голову мысль: а ведь написать про убийства женщин гораздо интереснее, чем сделать репортаж о бое Пикетт — Фернандес. Так он и сообщил своему начальнику отдела: попросил разрешения остаться в городе еще на некоторое время и написал, что ему нужен фотограф. Потом спустился в бар и там примкнул к компании американских журналистов. Разговор шел о близящемся поединке, и все полагали, что Фернандес больше четырех раундов не продержится. Один из журналистов рассказал историю про мексиканского боксера Эркулеса Карреньо. Это был чувак под два метра ростом. Для Мексики необычно — люди здесь невысокие. А этот Эркулес Карреньо, ко всему прочему, был настоящим силачом — собственно, таскал мешки на рынке и в мясной лавке, и кто-то убедил его заняться боксом. Тренироваться он начал поздновато. Скажем так — в двадцать пять лет. Но в Мексике с тяжеловесами туговато, и он выигрывал все бои. В Мексике ведь кто хорош? Легчайший вес, наилегчайший вес, полулегкий, иногда, буквально в считаных случаях, полусредний вес — но не тяжелый и не полутяжелый. Это вопрос традиций и особенностей питания. Вопрос телосложения. У нас сегодня президент выше президента Соединенных Штатов. Это впервые такое случилось. Со временем президенты Мексики так и будут увеличиваться в росте. А раньше и подумать о таком было нельзя. Президент Мексики раньше в лучших случаях до плеча американскому президенту доставал. А иногда президент какого-то мексиканского штата вообще нашему президенту в пупок дышал. Такая вот традиция. А сейчас тем не менее привилегированный класс в Мексике меняется. Они становятся все богаче и предпочитают жениться на дамах к северу от границы. Они это называют «улучшением породы». Мексиканский карлик отправляет своего сына-лилипута учиться в какой-нибудь калифорнийский университет. У сыночка полно денег, он делает, что хочет, и это производит впечатление на некоторых студенток. Ни в одном месте на земле не найдете вы больше дур на квадратный метр, чем в калифорнийских университетах. В результате парнишка получает диплом и супругу, которая едет с ним жить в Мексику. Так и получается, что внуки мексиканского карлика уже не лилипуты, они среднего роста, да и белее дедушки. Эти внуки в определенный момент пускаются, как и дедушка, в дальнее плавание к американским берегам и инициируются по той же схеме. Американский университет, американская жена, дети, которые все больше и больше вытягиваются. Мексиканский привилегированный класс на самом деле на свой страх и риск делает то же самое, что и испанцы, только наоборот. Любвеобильные испанцы плохо представляли себе будущее и брали к себе в постель индианок, насиловали их, силой обращали в свою веру, и им казалось, что так они сделают народ этой страны белым. Испанцы верили в белого бастарда. Переоценивали свое семя. Но они ошиблись. Невозможно столько женщин изнасиловать. Это математически невозможно. Тело такого не выдержит. Ты исчерпываешь себя. Кроме того, они насиловали снизу вверх, а ведь с практической точки зрения, и это доказано, надо насиловать сверху вниз. Испанский подход сработал бы, если бы они сумели найти в себе силы насиловать собственных детей-бастардов, затем своих внуков-бастардов и даже правнуков-бастардов. Но кому придет в голову кого-то там насиловать, если тебе уже семьдесят лет и ты еле стоишь? Вот вам и результат. Семя испанцев, считавших себя эдакими титанами, растворилось в аморфной индейской массе. Первые бастарды — это у которых было по пятьдесят процентов крови каждой расы — приняли на себя управление страной: они были секретарями, солдатами, мелкими торговцами, основателями новых городов. И они продолжили насиловать женщин, однако плод, уже в те времена, стал подгнивать: индианки, которых они насиловали, рожали метисов с еще меньшим процентом белой крови. И так все шло и шло. И вот этот боксер Эркулес Карреньо поначалу выигрывал все бои: то ли соперники были послабее, то ли бои договорные; и это прямо ударило в голову некоторым мексиканцам, которые тут же загордились тем, что у нас, мол, есть настоящий чемпион в тяжелом весе, и однажды они отвезли его в Соединенные Штаты и поставили против пьяного ирландца, а потом против обдолбанного негра, а потом против толстого русского, и он всех их побил, что исполнило сердца мексиканцев счастья и гордыни: ух ты, у нас есть чемпион, который вышел на международный уровень. И тогда они поставили его против Артура Эшли, в Лос-Анджелесе, я не знаю, кто-нибудь видел этот поединок, я-то да, а вот у Артура Эшли была кличка Арт Садист. И этот Садист выиграл бой. От бедняги Карреньо вообще ничего не осталось. Уже с первого раунда стало понятно: будет бойня. Арт Садист никуда не спешил и делал все спокойно-спокойно: высматривал место, куда нанести удары, и к тому же устраивал, так сказать, монографические раунды: третий посвятил исключительно ударам в лицо, четвертый — исключительно печени. В общем, Эркулес Карреньо продержался до восьмого раунда, и это был натурально подвиг с его стороны. После того боя он выступал на заштатных рингах и во втором раунде валился наземь. Потом подыскал себе работу вышибалой на дискотеке, но у него от сотрясений в башке мало чего осталось, и потому он ни на какой работе больше недели не задерживался. В Мексику так и не вернулся. Возможно, просто забыл, что он мексиканец. А мексиканцы, естественно, тоже про него забыли. Говорят, он стал нищим и умер где-то под мостом. Вот вам вся мексиканская гордость и чемпион в тяжелом весе, сказал журналист.
Остальные рассмеялись, а потом приняли наисерьезнейший вид. Двадцать секунд молчания в память о бедняге Карреньо. Лица их так быстро поменяли выражение, что Фейту показалось — он на маскараде. У Фейта буквально на секунду перехватило дыхание, он увидел пустую квартиру матери, и его посетило предчувствие: двое занимаются любовью в жалкой комнатушке — и все это одновременно, и всё на пике эмоций. «Ты что, из ку-клукс-клана журналист?» — вызверился Фейт. «Вы только подумайте, еще один ранимый негритос»,— ответил журналист. Фейт попытался подойти и хотя бы дать ему в морду — о пощечине он даже и не мечтал, хотя очень хотелось залепить именно ее,— но другие журналисты, окружавшие рассказчика, ему помешали. Это же просто шутка, сказал кто-то. Мы тут все американцы. Никакого ку-клукс-клана тут нет. Ну или я так думаю. Потом он услышал чьи-то смешки. Успокоился и сел за столик в углу бара. Один из тех, кто слушал историю Эркулеса Карреньо, подошел и протянул ему руку:
— Чак Кэмпбелл, из «Спорт-мэгезин», Чикаго.
Фейт пожал ему руку, представился и назвал свой журнал.
— Я тут слыхал, вашего корреспондента убили,— сказал Кэмпбелл.
— Так и есть,— отозвался Фейт.
— Из-за бабы, наверное,— предположил Кэмпбелл.
— Не знаю.
— Знавал я Джимми Лоуэлла, мы встречались с ним по меньшей мере раз сорок, а это больше, чем у меня было с некоторыми любовницами и даже с кое-какой женой. Он был хорошим человеком. Ему нравилось пиво, и он любил хорошо поесть. Если у мужчины много работы, говорил он, надо много есть и еда должна быть хорошего качества. Пару раз мы летели одним и тем же самолетом. Я вот не могу в самолетах спать. А Джимми Лоуэлл спал всю дорогу и пробуждался только поесть и рассказать какую-нибудь историю. На самом деле ему не очень-то нравился бокс, он любил бейсбол, но для вашего журнала он писал обо всем, даже о теннисе. Он никому плохого слова не сказал. Относился ко всем с уважением, и ему отвечали тем же. Разве ты не согласен?
— Я в жизни Лоуэлла не видел,— ответил Фейт.
— Не обижайся на то, что сказали, парень,— сказал Кэмпбелл.— Скучно быть спортивным обозревателем, вот люди и несут чушь всякую. Или меняют сюжеты, чтоб не повторяться. А иногда, не подумав, говорим гадости. Чувак, который рассказал историю про мексиканского боксера, он ведь неплохой человек. Цивилизованный и достаточно открытый — это по сравнению с другими. Просто иногда мы, чтобы убить время, актерствуем и играем негодяев. Но это все не всерьез.
— С моей стороны — никаких проблем.
— В каком раунде, как ты считаешь, победит Каунт Пикетт?
— Не знаю,— ответил Фейт,— я вчера видел, как тренируется Меролино Фернандес, и я бы с ходу не сказал, что он проиграет.
— До третьего не продержится.
Другой журналист спросил, где тренируется Фернандес.
— Недалеко от города,— сказал Фейт,— хотя, по правде говоря, я не знаю: меня отвезли мексиканцы.
Открыв ноутбук, он обнаружил в почте ответ начальника отдела. Репортаж, который Фейт предложил сделать, не заинтересовал его. К тому же у издания все равно не было денег. Шеф просил ограничиться работой, порученной начальником спортивного отдела, и немедленно возвращаться домой. Фейт поговорил с администратором «Соноры Резорт» и заказал телефонный разговор с Нью-Йорком.
В ожидании звонка он вспомнил репортажи, которые у него не взяли в печать. Совсем недавно зарубили интервью с членами политической гарлемской группировки «Братство Мухаммеда». Он узнал об их существовании во время демонстрации в поддержку Палестины. На демонстрацию вышло каждой твари по паре: и арабы, и старая гвардия нью-йоркских леваков, и новые адепты антиглобализации. «Братство Мухаммеда» тем не менее привлекло всеобщее внимание, потому что шло под большим портретом Усамы бен Ладена. Шли только негры, и на всех были кожаные черные куртки, и черные береты, и черные очки, что несколько напоминало Пантер, вот только в Пантерах ходили в основном подростки, а кто не был подростком, все равно выглядел как малолетка, и над ними переливалась аура молодости и трагедии, в то время как члены Братства были зрелыми мужчинами: широкоспинными и с огромными бицепсами; эти люди явно проводили много времени, качаясь в фитнес-клубах; таких часто берут в телохранители (правда, непонятно, кто бы взял в телохранители этих здоровяков…), это были реально огромные, как шкаф, мужики устрашающего вида, и хотя вышло их не более двадцати, а может и меньше, но портрет бен Ладена, непонятно как, но имел эффект умножения, в первую очередь потому, что со времени атак на Башни-близнецы прошло всего шесть месяцев и прогулка по улице с бен Ладеном, пусть даже в виде фотографии, выглядела как лютая провокация. Естественно, не только Фейт заприметил немногочисленных, но таких живописных членов Братства: за ними бежали с камерами, брали интервью у их предводителя, фотографы нескольких газет констатировали существование группы, которая буквально лезла на рожон.
Фейт наблюдал за ними, но держался подальше. Он проследил, как они поговорили с телевизионщиками и корреспондентами некоторых местных радиостанций, проследил, как они поорали и пошли прочь, проталкиваясь в толпе,— и последовал за ними. Члены Братства Мухаммеда покинули (явно по предварительному плану) демонстрацию до того, как люди стали расходиться. Пара микроавтобусов ждала их на углу. Только тогда Фейт заметил, что их не более пятнадцати. Они побежали. Он побежал вслед за ними. Сказал, что хочет взять у них интервью для своего журнала. Они поговорили в переулке за микроавтобусами. Похожий на предводителя высокий и толстый мужик с бритой головой спросил, на какой журнал Фейт работает. Тот ответил, и мужик насмешливо улыбнулся: