Чтение онлайн

В начале седьмого утра Амальфитано упал, как был, одетый, на кровать и уснул благодатным сном ребенка. В девять Роса его разбудила. Амальфитано давно себя не чувствовал так хорошо, хотя на занятиях студенты вообще не понимали, о чем речь. В час он пообедал в ­ресторане университета, усевшись за самый отдаленный и незаметный столик. Он не хотел встречи с сеньорой Перес, не хотел видеть других коллег и уж тем более декана, который обычно здесь обедал каждый день в компании преподавателей и некоторых студентов, которые ему беспрерывно льстили. За стойкой, по-партизански прячась от их глаз, Амальфитано заказал паровую курицу и салат, а потом быстро-быстро метнулся к своему столику, избегая встреч с молодежью, которой в этом часу кишел ресторан. Затем принялся есть и думать о том, что произошло ночью. С удивлением заметил, что пережитое ему нравится и даже вызывает некоторый энтузиазм. Чувствую себя соловьем, радостно подумал он. Это была простенькая, заезженная и дурацкая фраза, но другая не смогла бы описать его нынешнее состояние. Он попытался успокоиться. Хохот студентов, их громкие приветственные крики, звяканье посуды — да уж, здесь не очень-то поразмышляешь. Правда, через несколько секунд он понял: места получше все равно не найдет. Такое же — да, найдет, но лучше — нет. Поэтому он отпил от бутылки с водой (вкус у нее все-таки отличался от воды из-под крана, хотя и не слишком) и задумался. Поначалу пришла мысль о безумии. Шансы, что он сходит с ума, высоки. Амальфитано удивился, заметив, что подобная идея (и подобная возможность) отнюдь не уменьшает его энтузиазма. И радости. Мой энтузиазм и моя радость выросли под крылами бури, сказал он себе. Возможно, я действительно схожу с ума, но чувствую себя хорошо. Еще он обдумал такую возможность: высоки шансы, что безумие — если он действительно сходит с ума — будет прогрессировать, и тогда его энтузиазм обернется болью и бессилием, а самое главное, привнесет боль и бессильное отчаяние в жизнь его дочери. С точностью рентгеновского луча определив остаток на банковском счете, он решил, что отложил достаточно для того, чтобы Роса сумела вернуться в Барселону и начала там новую жизнь. Какую новую? На этот вопрос он предпочел не отвечать. Представил себя пациентом психиатрической больницы в Санта-Тереса или в Эрмосильо, как живет там взаперти, и его время от времени заходит навестить только сеньора Перес, а иногда приходят письма от Росы из Барселоны, где она будет работать и закончит учебу, где познакомится с каталонским юношей, ответственным и нежным, который в нее влюбится и будет уважать и лелеять и будет с ней любезен и с которым Роса свяжет свою жизнь, и будут они ходить по вечерам в кино и ездить в Италию или Грецию в июле или в августе — так вот, эта картина полностью устроила Амальфитано. Потом он рассмотрел другие возможности. Естественно, ни в каких призраков и духов усопших он не верит, хотя на юге Чили, где он провел свое детство, ему приходилось слышать разговоры о чудовищной женщине, которая поджидала всадников на ветке и кидалась сверху на круп лошади, обхватывала крестьянина или пастуха или контрабандиста сзади и не отпускала, словно любовница, и это объятие сводила с ума и всадника, и лошадь — те умирали на месте от страха или падали в овраг и погибали там; а еще стращали ящерицей-упырем колоколо [14], птицей-чудищем чончон [15], бродячими огоньками и целым отрядом других зловредных крошек-духов, неупокоенных душ, инкубов и суккубов и мелких демонов, что живут в горах Коста и в Андах — но Амальфитано в них не верил, и не из-за того, что получил философское образование (Шопенгауэр, к примеру, верил в призраков, а Ницше какой-нибудь призрак точно являлся, иначе с чего бы он сошел с ума), а оттого, что был материалистом. Поэтому версию с духами отмел — по крайней мере, до того, как переберет более реалистичные варианты. Нет, голос вполне мог оказаться призрачным, тут он бы не дал руку на отсечение, но поначалу надо попытаться найти другое объяснение. Он долго думал и тем не менее признал, что к данному случаю подходит только неупокоенная душа — конечно, только если невозможное окажется возможным. Он припомнил ясновидящую из Эрмосильо, мадам Кристину, прозванную ла-Санта, святая. Припомнил, каким был отец. И решил, что тот никогда, даже в виде бродячего духа, не стал бы выражаться как мексиканец — хотя, с другой стороны, гомофобии в ее самом легком виде он был не чужд. Тем не менее Амальфитано был счастлив, и это глупо было бы отрицать. И все же, в какой переплет его угораздило попасть… После обеда он провел еще несколько занятий и вернулся домой пешком. На главной площади Санта-Тереса увидел кучку женщин — они стояли перед мэрией, похоже протестовали. На одном из плакатов он прочел: «Нет безнаказанности». На другом: «Нет коррупции». Из-под кирпичных арок колониального здания за ними наблюдала группка полицейских. Амальфитано пошел дальше, но тут кто-то его окликнул по имени. Обернувшись, на противоположной стороне улицы он увидел сеньору Перес с его дочкой. Пригласил их ­выпить что-нибудь. В кафетерии ему объяснили, что это демонстрация, требующая больше прозрачности в расследованиях исчезновений и убийств женщин. Сеньора Перес сказала, что у нее дома сейчас живут три феминистки из Мехико-сити и что этим вечером она дает ужин в их честь. И сказала: буду очень рада, если вы придете. Роса сказала, что придет. Амальфитано сообщил, что не имеет ничего против. Потом сеньора Перес и его дочь вернулись на площадь и присоединились к демонстрации, а Амальфитано пошел дальше.

Но, не дойдя до дома, снова услышал, как его позвали по имени. «Господин Амальфитано»,— сказал кто-то. Он обернулся и никого не увидел. Амальфитано уже находился далеко от центра и шел по проспекту Мадеро, где четырехэтажные дома уступали место виллам калифорнийского типа, какой был популярен в пятидесятые годы,— виллам, которые время начало разрушать уже много лет назад, когда их прежние жильцы переехали в пригород, где сейчас жил Амальфитано. Некоторые дома превратили в лавки, где также продавали мороженое, а в других продавали — даже ничего не перестроив — хлеб или одежду. На многих висели вывески, зазывающие к врачам или адвокатам, специализирующимся на разводах и уголовных преступлениях. Другие предлагали снять комнату на один день. Некоторые здания без особых изысков разделили на два или даже три отдельных дома, там продавали газеты и журналы, фрукты и овощи, или обещали прохожим вставные челюсти по исключительно низкой цене. Как только Амальфитано собрался идти дальше, его снова окликнули. И тут он его увидел. Голос доносился из машины, что стояла у тротуара. Поначалу он не признал юношу, который к нему обратился. Подумал, наверное, это кто-то из его студентов. Черные очки, черная рубашка, расстегнутая до самой груди. И загар как у популярного певца или пуэрториканского плейбоя. Садитесь, сеньор, я вас подвезу до дома. Амальфитано собрался ему ответить, что нет, спасибо, он дойдет до дома пешком, как юноша поспешил представиться. Я сын сеньора Герры, сказал он, выходя из машины со стороны улицы — а движение, надо сказать, в эти часы было весьма интенсивным,— но он вышел, даже не посмотрев по сторонам, наплевав на опасность, и Амальфитано это показалось крайне безрассудным. Обойдя машину, молодой человек подошел и протянул ему руку. Я Марко Антонио Герра, представился он, и Амальфитано припомнил, как они пили шампанское, отмечая его, Амальфитано, зачисление в штат университета, в кабинете отца Марко. Вам меня нечего бояться, сеньор преподаватель, сказал юноша, и Амальфитано безмерно удивился этой фразе. Молодой Герра встал перед ним. И улыбнулся — прямо как тогда. На нем были джинсы и сапоги-казаки. На заднем сиденье машины лежали брендовый пиджак жемчужно-серого цвета и папка с документами. Я тут мимо проезжал, сказал Марко Антонио Герра. Автомобиль встроился в движение и повез их по направлению к пригороду Линдависта, но, прежде чем они приехали, сын декана предложил зайти куда-нибудь выпить. Амальфитано самым благовоспитанным образом отклонил предложение. Ну тогда пригласите меня выпить что-нибудь у вас дома, сказал Марко Антонио Герра. Боюсь, мне нечего вам предложить, извинился Амальфитано. На нет и суда нет, ответил Марко Антонио Герра и при первом же удобном случае съехал с шоссе. Вскоре городской пейзаж поменялся. В западной части пригорода Линдависта дома были все новые и их окружали большие пустыри; некоторые улицы были и вовсе неасфальтированные. Говорят, эти пригороды — будущее нашего города, сказал Марко Антонио Герра, но я думаю, что у этого сраного города вообще нет будущего. Машина поехала прямо по футбольному полю, с другой стороны которого возвышались то ли ангары, то ли склады, окруженные колючей проволокой. За ними бежала вода то ли в канале, то ли в ручье, и с ней плыл мусор из северных пригородов. Рядом с другим пустырем они увидели рельсы — раньше Санта-Тереса соединяла с Уресом и Эрмосильо эта железнодорожная ветка. К ним робко подошло несколько собак. Марко Антонио опустил стекло и дал псам понюхать и полизать свою руку. Слева тянулось шоссе в Урес. Машина уже выезжала из Санта-Тереса. Амальфитано спросил, куда они едут. Сын Герры ответил, что в одно из немногих здешних заведений, где еще подают настоящий мексиканский мескаль.

Заведение называлось «Лос-Санкудос» [16] и представляло собой прямоугольник тридцати метров в длину и десяти в ширину с маленьким возвышением у дальней стены — там по пятницам и субботам выступали группы с романсами-корридо [17] или песнями-ранчерас [18]. Стойка там была длиной по меньшей мере метров пятнадцать. Сортир располагался на улице, и к нему можно было пройти прямо через двор или по ­узкому коридору из оцинкованных пластин, что соединял его с заведением. Народу было немного. Официанты — их Марко Антонио Герра звал по именам — приветствовали их, но никто не подошел принять заказ. В зале горело лишь несколько ламп. Очень рекомендую мескаль «Лос-Суисидас», сказал Марко Антонио. Амальфитано любезно улыбнулся и сказал, да, хорошо, но только одну рюмочку. Марко Антонио поднял руку и пощелкал пальцами. Эти мудаки глухие, что ли? — сказал он. Потом поднялся и подошел к стойке. Через некоторое время вернулся с двумя стаканами и наполовину полной бутылкой мескаля. Попробуйте, сказал он. Амальфитано отпил, и ему понравилось. На дне бутылки должен быть червяк, сказал он, но эти троглодиты наверняка его сожрали. Амальфитано решил, что это анекдот, и посмеялся. Но я уверяю вас: мескаль «Лос-Суисидас» подлинный, можете его пить спокойно, сказал Марко Антонио. После второго глотка Амальфитано подумал, что, действительно, это что-то невероятное. Уже не производится, горько покивал Марко Антонио, как и многое другое в этой сраной стране. А потом, пристально глядя на Амальфитано, сказал: пиздец надвигается, вы, наверное, уже это поняли, да, сеньор? Не вдаваясь в подробности и детали, Амальфитано ответил, что да, ситуация не слишком замечательная. Все рушится, прямо на глазах рушится, сказал Марко Антонио Герра. Из политиков наших управленцы просто никакие. Средний класс спит и видит, чтобы в Штаты переехать. И людей, что нанимаются в сборочные цеха, с каждым разом все больше. Знаете, что бы я сделал? Нет, ответил Амальфитано. А я бы несколько штук сжег. Несколько штук чего? — не понял Амальфитано. Да цехов этих сборочных. Ничего себе, пробормотал Амальфитано. Вывел бы на улицы вой­ска, хотя нет, не на улицы, дороги бы перекрыл — чтобы голодающие сюда не тащились. Блокпосты на шоссе? — переспросил Амальфитано. Ну да, это единственное решение. Возможно, есть еще какие-то, пробормотал Амальфитано. Народ потерял уважение, сообщил Марко Антонио Герра. Уважение к другим и уважение к себе. Амальфитано посмотрел на стойку. Там, искоса поглядывая на их столик, стояли и перешептывались трое официантов. Думаю, нам пора уходить, сказал Амальфитано. Марко Антонио Герра посмотрел на официантов, сделал им неприличный жест и рассмеялся. Амальфитано взял его за руку и потащил к парковке. Уже стемнело, и в вышине на железной конструкции сияла огромная вывеска с длинноногим комаром. Похоже, эти люди имеют что-то против вас, сказал Амальфитано. Не волнуйтесь, сеньор, сказал Марко Антонио Герра, я при оружии.

Вернувшись домой, Амальфитано тут же забыл о молодом Герре и подумал, что, может, он не так уж и безумен, а голос навряд ли принадлежит неупокоенной душе. А что, если это телепатия? Вот у мапуче или арауканцев же есть телепаты! И припомнил тоненькую, меньше ста страниц в объеме, книжицу некоего Лонко Килапана, изданную в Сантьяго-де-Чили в 1978 году,— ее прислал старый друг-шутник, когда Амальфитано еще жил в Европе. Этот самый Килапан титуловал себя вот таким образом: Историк Народа, Президент Туземной конфедерации Чили и Секретарь Академии арауканского языка. Книга называлась «О’Хиггинс — арауканец», а дальше шел подзаголовок: «17 доказательств, взятых из Тайной Истории Араукании». Между заголовком и подзаголовком красовалась следующая фраза: «Текст одобрен Арауканским историческим советом». Потом шел пролог: «Пролог. Трудно придется тому, что захочет узреть родство между арауканцами и героями войны за независимость Чили — его очень трудно найти и еще труднее обосновать. Потому что братья Каррера, Маккенна, Фрейре, Мануэль Родригес и другие могли похвастаться исключительно иберийским происхождением. Но есть случай, где родство с арауканцами очевидно и сверкает, подобно полуденному солнцу,— это Бернардо О’Хиггинс, и доказательством сему являются 17 фактов. Бернардо не был незаконнорожденным ребенком, как его с жалостью описывают некоторые историки, в то время как другие открыто ликуют по этому поводу. Это доблестный законный сын губернатора Чили и вице-короля Перу, Амбросио O’Хиггинса, ирландца, и арауканской женщины, принадлежавшей одному из крупнейших племен Араукании. Брак был заключен согласно законам Адмапу, традиционным обычаем Гапитун (ритуальным похищением). Биография Освободителя впервые пересекается с тысячелетней тайной арауканского народа, как раз в канун двухсотлетнего юбилея его Рождения; она переходит с Литранга* на бумагу, с верностью фактам, характерной исключительно для эпеутуфе». На этом пролог заканчивался, далее следовала подпись Хосе Р. Пичиньюаля, касика Пуэрто-Сааведра.

Любопытно, подумал Амальфитано, глядя на книгу у себя в руках. Любопытно, очень любопытно. К примеру, вот этот одинокий астериск со сноской. Литранг: доска из гладкого камня, на которой писали арауканцы. Но зачем ставить астериск после «литранга» и не ставить его после слов «адмапу» и «эпеутуфе»? Или вождь племени из Пуэрто-Сааведра полагал, что все и так их знают? И потом вот эта фраза о незаконности или законности рождения О’Хиггинса — что он не незаконный сын, ­которого описывают с жалостью некоторые историки, в то время как другие не могут скрыть ликования. Вот она — чилийская повседневность, история частной жизни, история за открытыми дверями. Надо же, описывать с жалостью отца нации из-за его незаконнорожденности. Или вот это: писать об этом, не скрывая ликования. Весьма характерные фразы, подумал Амальфитано, и тут же вспомнил, как он впервые читал книжонку Килапана и буквально умирал от смеха,— не сравнить с нынешним разом, да, он посмеивался, но это был грустный смех. Амбросио О’Хиггинс, ирландец,— смешно слышать. Амбросио О’Хиггинс, женящийся на арауканке, но по обычаям адмапу, да еще и посредством традиционного гапитуна, или ритуала похищения,— это показалось ему нынешнему не смешной, а мрачной шуткой, за которой стояла реальность насилия и изнасилования, насмешкой, которую измыслил толстячок Амбросио, чтобы без помех оттрахать индианку. Только начнешь думать, и тут же приходит в голову слово «изнасилование» и глядит на тебя своими глазками беззащитного животного. Потом Амальфитано уснул в кресле, не выпуская из рук книгу. Возможно, ему что-то снилось. Что-то коротенькое. Возможно, ему снилось что-то из детства. А может быть, и нет.

Потом Амальфитано проснулся и приготовил поесть себе и дочке, затем заперся в кабинете и почувствовал, что жутко устал и не может ни к занятию подготовиться, ни почитать что-нибудь серьезное,— так он подумал и покорно вернулся к чтению книги Килапана. 17 доказательств-фактов. Номер 1 выглядел так: «Родился в арауканском государстве». Далее следовало вот что: «Йекмончи (1), названное Чили (2), с географической и политической точки зрения было идентично греческому государству, и так же, как и оно, треугольником дельты располагалось между 35 и 42 параллелью соответствующей широты». Даже если отбросить стилистические ошибки во фразе (один треугольник дельты чего стоил), самое интересное заключалось в ее, скажем так, воинственном настроении. Сразу без предупреждения хук в челюсть и залп из всех орудий по центральным порядкам врага. Примечание (1) гласило, что Йекмончи — это Государство. В примечании (2) утверждалось, что Чили — это греческое слово, которое значило «далекое племя». Затем шли заметки, уточняющие географическое положение Йекмончи Чили: «Оно протянулось от реки Маульис до Чилигуэ, до самых западных районов Аргентины. Город-мать, столица, то есть, собственно говоря, Чили, располагалась между реками Буталеуфу и Тольтен; оно, как греческое государство, было окружено народами-союзниками и родственными племенами, которые подчинялись Кюга Чиличес (то есть племя — Кюга — чилийское — Чиличес), то есть чилийскому народу (Че — значит народ, подробнейшим образом объяснял Килапан), и он нес им свет науки, искусства, спорта и в особенности — воинского искусства». Далее Килапан признавался: «В 1947 году (хотя Амальфитано подозревал, что речь идет об опечатке, и событие произошло не в 1947, а в 1974 году) я вскрыл захоронение Курильянка, что под главным Куральве. Могилу прикрывала плита из гладкого камня. Там обнаружились только одна катанкура, один метаве, гусь, украшение из обсидиана, служащее, как и наконечник стрелы, платой, которую душа Курильянка должна была заплатить Зенпилькафе, у греков Харону, чтобы тот перевез ее через океан на родину — дальний остров среди морей. Все находки были распределены между музеями арауканской культуры Темуко, будущим Музеем аббата Молина, Вилья-Алегре, и Музеем Арауканской культуры в Сантьяго, что вскоре откроется для широкой публики». Упоминание Вилья-Алегре подвигло Килапана на очень любопытное примечание: «В Вилья-Алегре, ранее звавшемся Варакулен, покоятся останки аббата Хуана Игнасио де Молина, перевезенные из Италии в его родное селение. Он преподавал в Болонском университете, где его статуя украшает вход в пантеон знаменитых сынов Италии между статуями Коперника и Галилея. Согласно Молина, родство греков и арауканцев не вызывает сомнений». Этот Молина был иезуитом и натуралистом, и жил он с 1740 по 1829 год.

Через некоторое время после визита в «Лос-Санкудос» Амальфитано снова повстречался с сыном декана Герры. На этот раз молодой человек оделся как пастух — но чисто выбритый и пахнущий одеколоном «Кальвин Кляйн». Только шляпы не хватало — настолько он походил на настоящего ковбоя. Сын декана буквально бросился на него, и вообще все это было как-то странно. Амальфитано шел себе по коридору в здании факультета — очень и даже слишком длинному, в этот час дня еще и темному и пустому,— как вдруг на него из-за угла выскочил Марко Антонио Герра, да так резво, словно бы решился пошутить в самом дурном вкусе или попытался напасть. Амальфитано чуть не подпрыгнул на месте и на автомате взял и врезал ему по морде. Да это же я, Марко Антонио, сын декана,— это прозвучало сразу после второй оплеухи. Затем оба друг друга узнали, успокоились и вместе подошли к квадрату света в глубине коридора — Марко Антонио все это напомнило свидетельства тех, кто побывал в коме или пережил клиническую смерть: мол, они видят темный туннель, а в конце его — белый и блестящий свет, а иногда рассказывают о присутствии там покойных родственников, которые подают руку, или их успокаивают, или просят не идти дальше, ибо час или микроотрезок секунды, в которые случается переход, еще не настал. А вы как думаете, сеньор? Это всё люди на пороге смерти выдумали или это действительно случалось? Это всего лишь сон агонизирующего человека или нечто возможное в нашем мире? Не знаю, сухо ответил Амальфитано — он еще не оправился от страха и к тому же не хотел повторения прошлой встречи. Ладно, сказал молодой Герра, если вам интересно мое мнение, то — нет, не верю я в это. Людям свойственно видеть то, что им хочется, и никогда то, что хотят видеть люди, не соответствует действительности. Люди — они трусы, даже когда испускают дух. Я вот вам по секрету скажу: человек, говоря в общем и целом, более всех живых существ похож на крысу.

Однако желаниям Амальфитано (отделаться от молодого Герры сразу по выходе из коридора, напоминающего про жизнь после смерти) не суждено было сбыться: пришлось идти за юношей без дальнейших разговоров, ибо сын декана имел при себе приглашение на ужин в доме ректора Университета Санта-Тереса, сиятельного доктора Пабло Негрете. Поэтому он сел в машину Марко Антонио, который подвез его до дома и с неожиданной робостью остался ждать его снаружи, охраняя машину, словно бы в этом пригороде свирепствовали бандиты,— а Амальфитано тем временем освежился и переоделся, а его дочь, которую, естественно, тоже пригласили, делала то же самое или нет — не важно, девочка могла одеться на ужин по собственному вкусу, но он, Амальфитано, должен был явиться к семейному очагу Негрете хотя бы в пиджаке с галстуком. Ужин же, если отвлечься от всего этого, выдался вполне обыкновенным. Доктор Негрете просто хотел с ним поближе познакомиться и предположил — или ему подсказали,— что их первая встреча в ректорате была намного холоднее, чем первая встреча в домашней обстановке; дом же действительно представлял собой благородный особняк в два этажа, окруженный невероятно пышным садом: там высадили растения со всей Мексики и не было недостатка в тенистых и удаленных от троп уголках, где можно было бы встречаться в ограниченном составе. Доктор Негрете был человеком молчаливым, погруженным в свои собственные мысли, и ему больше нравилось слушать других, чем дирижировать диалогом. Его заинтересовала Барселона, он припомнил, как во времена своей молодости ездил на ­конференцию в Прагу, рассказал о бывшем преподавателе Университета Санта-Тереса, аргентинце, который сейчас вел занятия в Калифорнийском университете, а все остальное время ректор молчал. Его супруга, в чертах которой угадывалась если не зачахшая красота, то достоинство и благородство движений, которых не было у ректора, оказалась более любезной с Амальфитано и в особенности с Росой, которая напомнила ей младшую дочь по имени Клара — так звали и ее саму — и которая уже давно жила в Финиксе. В какой-то момент Амальфитано заметил, как скрестились взгляды ректора и его супруги, и было в этом что-то неприятное. В глазах женщины он увидел нечто, более всего похожее на ненависть. А ректор, напротив, вдруг изменился в лице от страха — пусть даже на короткое, словно взмах крыльев бабочки, время, но все же… Словом, Амальфитано это заметил, и в какой-то миг (еще один взмах крыльев бабочки) ему показалось, что страх ректора вот-вот дотронется до кожи и приморозит ее. Очнувшись, он оглядел других приглашенных и понял, что никто не заметил пробежавшей тучки, более походившей на наскоро вырытую яму, из которой поднимался пугающий смрад.

Но он ошибся. Молодой Марко Антонио Герра очень даже заметил случившееся. А кроме того, понял, что он, Амальфитано, тоже это заметил. Жизнь ничего не стоит, сказал он ему на ухо, когда они вышли в сад. Роса села рядом с супругой ректора и сеньорой Перес. Ректор уселся под перголой в единственное кресло-качалку. Декан Герра и два преподавателя философии расположились рядом с ним. Супруги преподавателей искали, как сесть поближе к супруге ректора. Третий преподаватель (холостяк) остался стоять рядом с Амальфитано и молодым Геррой. Через некоторое время старая, даже ветхая служанка вошла с огромным подносом, на котором выстроились стаканы и бокалы, и поставила его на мраморный стол. Амальфитано хотел ей помочь, но затем понял, что его жест могут превратно истолковать как невежливый. Когда старушка вернулась с семью или более бутылками, с трудом балансировавшими на подносе, Амальфитано не выдержал и решил ей помочь. Увидев его, старушка распахнула глаза — и поднос начал выскальзывать у нее из рук. Амальфитано услышал крик, тоненький и смешной, одной из жен, и в тот же самый миг, пока поднос падал, различил тень молодого Герры, который подхватил его и удержал в совершеннейшем равновесии. «Не печалься, Чачита»,— это сказала супруга ректора. Потом Амальфитано услышал, как молодой Герра, водрузив поднос с бутылками на стол, спрашивал донью Клару, нет ли у них случайно мескаля «Лос-Суисидас». И также услышал, как декан Герра говорит: не обращайте внимания, это у моего сына пунктик. И потом Роса сказала: мескаль «Лос-Суисидас», какое красивое название. И одна из преподавательских жен заметила: название оригинальное, этого не отнимешь. И Амальфитано услышал сеньору Перес: ужас какой, я думала, они упадут. И услышал, как преподаватель философии, явно желая сменить тему беседы, заговорил о северной музыке. И услышал, как декан Герра сказал: разница между северным ансамблем и любым другим в том, что музыканты с севера обязательно играют на аккордеоне и гитаре под аккомпанемент бахо-сексто [19] и какого-нибудь бринко. И услышал, как тот же преподаватель философии спрашивает, что такое бринко. И услышал, как декан отвечает: бринко — это, ну, к примеру, ударный инструмент, как ударная установка в рок-группах, как барабанчики, а для северной музыки настоящий бринко — это барабанчик-редова, а еще чаще — музыкальные палочки. И услышал, как ректор Негрете сказал: так и есть. А потом принял из чьей-то руки стакан с виски и начал оглядываться в поисках того, кто ему этот стакан вручил,— и обнаружил выбеленное лунным светом лицо молодого Герры.

Доказательство номер 2 заинтересовало Амальфитано больше всего. Называлось оно «Сын арауканской женщины» и начиналось следующим образом: «Когда пришли испанцы, арауканцы установили два пути сообщения из Сантьяго: телепатию и адкинтуве 55. Лаутаро 56, отличавшегося особым талантом к телепатии, еще ребенком увезли на север вместе с матерью, и там его задействовали испанцы. Именно таким образом Лаутаро поспособствовал поражению испанцев. Поскольку телепатов можно уничтожить и сообщение перерезать, был создан адкинтуве. Только после 1700 года испанцы догадались, что сообщения передаются с помощью движения ветвей. О телепатии они так и не узнали, приписывая все «козням дьявола», который и помогал выведывать, что происходит в Сантьяго. Из столицы тянулись три ветви адкинтуве: одна по отрогам Анд, другая — по берегу моря, а третья — по центральной долине. Первобытный человек не знал языка, он общался мысленными сообщениями, как делают это животные или растения. Когда человек прибег к звукам, жестам и движениям рук и стал общаться с их помощью, он начал терять дар телепатии, а затем и вовсе затворился в городах, отдалившись от природы. Хотя у арауканцев было два типа письменности — Пром, состоявший из узелков на веревках 57, и Адентунемуль 58, с треугольными письменами, они никогда не забывали о телепатии; напротив, приспособили к делу некоторых Кюга, чьи семьи жили по всей Южной Америке, на островах Тихого океана и на дальнем юге, чтобы враг никогда не мог застать их врасплох. С помощью телепатии они всегда находились в контакте с эмигрантами из Чили, которые первоначально расселились на севере Индии, где их назвали ариями, и оттуда двинулись к полям первобытной Германии, чтобы затем спуститься к Пелопоннесу, а от него они отплывали в Чили традиционным путем — через Индию и Тихий океан». И тут же, и явно вне связи с только что сказанным, Килапан писал: «Килленкуси была жрицей Мачи59, ее дочь Кинтурай должна была следом за ней заступить на должность или заняться шпионажем; она решилась на шпионаж и на любовь к ирландцу — так она получала возможность и надежду родить сына, который, как Лаутаро и метис Алехо, вырос бы среди испанцев, и так они могли бы однажды встать во главе войск, которые изгнали бы конкистадоров за Мауле, потому что закон Адмапу запрещает арауканцам сражаться за пределами Йекмончи. Ее надежда оказалась ненапрасной: весной 60 1777 года, в месте под названием Пальпаль, арауканская женщина стоя претерпевала муки родов, потому что традиционно считалось, что от слабой женщины не родится сильный сын. Сын родился и стал Освободителем Чили».