1993
Шрифт:
Она очнулась от собственного стона и от того, что ее трясут; было больно, ей хотелось выдавить из себя эту боль, хотя бы так, стоном.
Подбородок Егора нависал и, увиденный перевернутым, был смешон, как мордочка гнома.
– Не-не… Не… – протянула Таня.
– Сама… ты… Сама напросилась! – Он запечатал ее стон широкой ладонью, и от его ладони, сырой, как тесто, она снова отключилась.
…Она разлепила глаза, и первое, что увидела, – изумрудный купальник, валявшийся поодаль и смотанный в тряпку.
Она плохо понимала, что произошло. Спина и плечи чесались от укусов. Инстинктивно провела рукой под животом, там, где было больно, пальцы испачкались; вытерла их о полотенце и перевернулась на другой бок.
– Оклемалась? – Егор сидел и курил, глядя вдаль.
Таня оперлась на локти, встала, шатаясь, не задумываясь о том, что голая. Подбежала к воде, нагнулась, и ее вырвало.
– Поблюй давай от души! Вот так! Во-во-во! Можешь попить. Здесь водица нормальная, ручьи проточные. Как же тебя угораздило так нарезаться, а? Зато хвалю, красава: целуешься клево. Не, ты – красава, правда! – Он говорил развязно, но слышно было: виновато, с затаенным беспокойством. – Иди сюда, собираться надо…
Он смотрел на нее, трезвея: сзади, на отдалении было заметно, что у нее детская, слегка мальчишеская фигура с проступающими лопатками.
Таня прополоскала рот, неспешно пошла вперед. Она ступала, раздвигая воду плавными круговыми движениями, тошнота медленно отпускала, боль внизу слабела.
Она зашла по горло, испытывая заторможенное блаженство, готовая раствориться вместе с каплями крови. Присела, скрылась с головой, встала, моргая и улыбаясь сквозь отекающую воду Пряди налипли на лицо, лезли в глаза и рот, а между ними сочился золотистый свет.
Спокойный, славный, такой дружелюбный свет… Свет августовского дня, свет издыхающего детства, свет женственности, полупьяный свет… Откуда-то с небес отрывисто лаяла собака.
– Пора уже! – позвал Егор.
Таня сомнамбулически повернулась на зов, улыбаясь.
– Иди сюда!
Она пошла, всё так же раздвигая воду плавательными движениями.
– Ты чо, упоротая?
А?
– Пора нам! Ты знаешь, скоко дрыхла?
– Что ты кричишь?
Егор от раздражения звучал всё четче:
– Бегом, кому говорят… Меня слепни затрахали!
Он злился: ему было не по себе перед этой девочкой, перед ее наготой, от случившегося. Он трезвел и ощущал некоторую зависимость от нее, от ее медлительности, от того, что ей в голову взбредет, когда она полностью протрезвеет.
Она вышла на берег, глядя куда-то поверх него.
Он ухватил одним порывистым взглядом ее груди, маленькие и круглые, курчавый светло-рыжий завиток, поморщился, – опять шевельнулась похоть, – сердито приказал:
– Одевайся! – и сам надел мигом матроску и шорты.
Таня, пошатываясь, держала купальник в руках, похоже, не соображая, как им распорядиться.
– Дай сюда… Ногу поднимай! Вторую! Лифчик застегну… – он обряжал ее скоро и бесцеремонно, грубо шаря ладонями. – Стой смирно!
Таня опустилась на заскрипевший песок и свернулась калачиком. Егор рывком поставил ее на ноги:
– Ты чо ломаешься?
– А чо ты со мной сделал? – вдруг ясно спросила она.
– Ты… – он задохнулся ошалело. – Ты… Да ты сама…
– Оставь меня здесь! – она пробовала сползти на песок.
Она пробудилась, лежа в машине на заднем сиденье. Подъем с пляжа и путь по высокому берегу остались в памяти путаным полусном. В голове ухал собачий лай – кажется, на нее бросалась собака, был костер, и около костра бросалась собака… но Егор отогнал… а может, не было собаки, хотя отрывистый лай всё еще ухал в ушах.
Машина начала подскакивать резче, Таня смогла сесть и обнаружила, что за окном проносится поселок.
– Полегчало? – спросил Егор не оборачиваясь.
Они выехали на Железнодорожную улицу; вот и родной темно-вишневый дом, Таня закричала:
– Останови!
– Погоди. – Егор увеличил скорость. – Очухайся сначала… – Машина пролетела пыльной улицей мимо лиственничной аллеи и встала в конце у железной палатки. Егор обернулся. – Тебя ж родители увидят такую – убьют! Ща у меня чайку попьешь и почапаешь…
Она не нашла сил возражать. Он подскочил к палатке, донесся его расхлябанный голос:
– Здоров, Димон! Водки и кексик вон тот.
– С кем ты там? Местная, что ли? Или пионерку привез? – Димка-цыган выполз, как смуглое тесто, на порог палатки.
– Сиди! – Егор ладонью забил его обратно. – А, и “Кэмела” еще блок! Гуляю!
Он вернулся в машину, дал по газам, и следующий остановкой был его дом – голубой, но закопченный.
Сели на кухне, где стены, клеенка и пол оказались заляпаны мелко и едко разноцветными брызгами. Таня подметила, что большинство брызг почему-то коричневые. Егор налил рюмку водки, опрокинул, шлепнул себя по темени, налил опять. Таня нацедила воды из чайника полчашки и пила маленькими глотками. Ее потряхивал озноб.
– Без обид? – спросил Егор, насупившись. – Не, ты скажи, ты обоснуй… Если обида есть – скажи.
– Нету обид, – сказала Таня тихо и звякнула зубами о край чашки.
– Будем встречаться? Хочешь, тогда будем… Токо не болтай. Целует, целует, целует, а отвязаться не может… Завалила кабана. Я же тоже еще молоденький… Меня лучше это… не вынуждай… А то так вынудиться могу! Я, бля, думаешь, всё помню? Помню токо – первая целоваться начала. – Он как будто давал объяснения кому-то постороннему. – Чего? Или не так? Да ты ж мне нравишься!