1993
Шрифт:
– Ты что материшься? – Лена быстро вошла на кухню.
– Я сказал: гребаное. – Виктор миролюбиво отмахнулся. – А мы с Таней смысл жизни ищем… Где он? Было бы, как в кроссворде: Смысл жизни. По горизонтали. Семь букв. И разгадка. Да еще чтобы несколько букв уже стояли. Кстати, по горизонтали или по вертикали, а, Лен? Смысл жизни-то… Где его искать?
Он вытянул ногу и кончиком шерстяного носка коснулся ее ноги.
– Побрейся иди. Выглядишь как доходяга.
– Нашла доходягу. Да я здоров, как богатырь!
– Ватный богатырь! – с усмешкой вспомнила она.
– Чего?
– Так про тебя говорят: ватный богатырь, – объяснила простодушным тоном, не убирая влажную усмешку. – Большой, да силенок не ахти. Ватный. Так тебя и зовут: ватный. Не Витя, а ватный.
Он вскочил с хрипом. Глаза заслонила розоватая пелена словно бы нарождающегося красного флага. Он сунулся в прихожую, постарался натянуть кеды, но шерстяные носки мешали.
– Папа, неправда! Никто так про тебя не говорит! – донеслось с кухни, откуда-то из-за тридевяти земель.
Сорвал носки и, пока обувался на босу ногу, о чем-то вспомнил. Взбежал наверх, уже в куртке, и, пошарив внутри сейфа, извлек медную трубку с деревянной ручкой – спрятал в глубокий карман, сунул следом спичечный коробок. Спустился и выбежал вон.
– Папа, мама пошутила! – Таня догнала его, когда он свернул за угол дома.
Он обернулся, порывисто, как будто с надеждой, и она зачастила снизу вверх, в его большое оранжевое потное лицо, заикаясь от горлового спазма:
– Вы меня не любите! Вы ничего про меня не знаете! Вы только собой заняты! Вы мне компьютер… – Она осеклась, вдруг увидев, что лоб у него необычно бел, а веки почти черные.
Со звоном раскрылось окно вровень с его кудрями, и Лена, очень близкая – руку протяни, – спросила трескучим, до боли подкалывающим голосом:
– Бабин! На войну собрался?
– Почему Бабин, мам?
– Фамилия его настоящая!
– Всю жизнь мне хамит! – удивленным жестом ладони Виктор показал в окно.
– Это ты всю жизнь отравил!
– Не нравилось бы – не хавала!
– Зачем я за тебя пошла? – Лена досадливо оттолкнула птичью кормушку, вырезанную в зеленом пакете из-под сока. – Совок был… Совок! Ничего не понимала. А тебе этот совок нужен… Сколько лет ты меня изводил, дебил проклятый! Сколько ты с ревностью ко мне лез! Вернуть бы мне молодость мою. Послала бы тебя куда подальше…
– Сейчас пошли, – сказал Виктор строго.
– Послать? Думаешь, я про Райку не знаю?
– Кого?
– Райку из магазина, суку жирную, с которой ты…
Он, не слушая, улавливая брань, вслепую хватанул воздух и, промахиваясь, зарычал:
– При дочери не смей!
– Пускай правду знает, ты же правдолюб у нас.
– Кто тебе про нее наболтал?
– Думаешь, я дурочка, ты один – герой? И я тоже…
– Что ты? – он внимательно смотрел на жену, высунувшуюся по грудь из окна. – Что тоже? – Рука сама собой нащупала поджигу в кармане куртки.
– Что ты хочешь услышать? Ему можно, мне нельзя…
– Ненавижу, – произнес по складам, чувствуя, как отчаяние растворяется в крови, и яростным безошибочным движением выхватил самопал.
Ленино смуглое лицо мигом отхлынуло в глубину дома.
– Папа, ты куда? – кричала Таня.
Он уходил по бетонной дорожке, недавно им расчищенной, но снова начавшей покрываться листьями.
Глава 25
Только Виктор задремал в электричке, как его разбудил вкрадчивый голос:
– Мясо, мясо! По дешевке! Мясо! Хорошее, свое!
Это был невысокий мужичок с хозяйственной сумкой, из которой он вытащил красный пакет и поднес к Викторовым глазам:
– Вот по килограммчику расфасовал… Продаю по случаю. Вдвое дешевле рыночного. Свое, свежее!
Виктор помотал головой, и мужичок принялся за других пассажиров.
В Москве, идя мимо бомжей, как всегда лепившихся к стене вокзала, он выхватил взглядом одного, как будто знакомого, с серой неопрятной бородой. Человек стоял, словно погруженный в вечность, привычно сгорбившись, осанкой и длинной облезлой дохой похожий на худого медведя. На асфальте были разбросаны аптечные фуфырики. Виктор подошел, спокойно вдыхая смрад.
– Как дела?
Тот сразу выпал из отрешенности, осклабился и затряс ладонью, сложенной в морщинисто-темный ковш:
– Брат, помоги! Третий день не жрал. Нога гниет. Резать надо.
Виктор, всмотревшись, припомнил, что, пожалуй, именно этот человек летом показался ему мертвым, а потом проворно полз на коленях за ним с Леной. Он ссыпал горсть монет, которые ладонь захлопнула жадно. “А мне? Брат… Батя… Друг… Мне…” – заворчали остальные.
– Ты откуда будешь? – Виктор хотел быть непринужденным и чувствовал себя от этого неловко, как будто он командир, заговоривший с солдатом.
– Красноярский я. Освободился. Домой приехал, у жены другой. Я и ушел навсегда. Вон тот – профессор ваще, – показал на белобородого Деда Мороза, сидевшего в забытьи. – Квартиру отжали. Еще подсыпали чего-то. Был чудаком, стал дураком.
– А у меня есть дом! – хвастливо зашамкал некто сухой, похожий на Бабу-ягу. – У меня там и жена, и обед, и постель. И баня. А я гуляю!.. Мне такая жизнь по душе. Эх, хе-хе!
– Рассказывай… – сурово оборвал его леший с костылем.
Откуда-то со стороны подплыла бомжиха, круглолицая и розовощекая, ласково ухмыляясь:
– Дай денежку, что-то на ухо тебе расскажу…
– Ты мне что?.. – спросил Виктор, замечая у нее жесткие желтоватые усики.
Он сунул мелкую купюру и наклонился по требованию ее красной, точно ошпаренной ладони. Первую секунду было тихо, только пахло водкой. Но затем – хрум – становясь всё четче и непреклоннее – хрум-хрум – сочным хрустом задвигая все звуки, полилось сладкое мурлыканье, так что вокзал исчез и на несколько мгновений Виктор оказался наедине со своей любимой без вести пропавшей кошкой Чачей. Хрум-хрум-хрум-хрум. Кошка замолкла. Сеанс был завершен.