Чтение онлайн

Всю зиму она, Элинор и Фредди носились с планами всевозможных постановок и убранства квартир, но ничего из этого не вышло, и через некоторое время Эвелин стало в Нью-Йорке не по себе – война была объявлена, улицы полны флагов и военных мундиров, все ее знакомые сходили с ума от наплыва патриотических чувств и искали шпионов и пацифистов под каждой кроватью. Элинор устроилась в Красный Крест. Дон Стивенс поступил на службу в Квакерский комитет помощи. Фредди ежедневно принимал какое-нибудь новое решение, но в конце концов заявил, что ничего не будет решать окончательно, покуда его не призовут. Муж Аделаиды получил назначение в Вашингтон, в обновленное Судовое ведомство. Папа через каждые два-три дня писал ей, что Вильсон – величайший президент после Линкольна. Иногда ей казалось, что она потеряла рассудок, до того глупо вели себя все окружающие. Когда она попыталась поговорить об этом с Элинор, та высокомерно улыбнулась и сказала, что она уже выхлопотала разрешение взять ее с собой в качестве помощницы в ее парижскую контору.

– В твою парижскую контору?

Элинор кивнула.

– Мне все равно, что делать, я охотно возьмусь за любую работу, – сказала Эвелин.

Элинор уехала в субботу на «Рошамбо», а две недели спустя Эвелин последовала за ней на «Турени».

Был душный летний вечер. Она почти грубо уклонилась от прощальных объятий Маргарет и Аделаиды и мужа Маргарет, Билла, который тем временем уже получил чин майора и обучал стрельбе новобранцев на Лонг-Айленде, – ей не терпелось расстаться с этой Америкой, которая действовала ей на нервы. Пароход отходил с двухчасовым опозданием. Оркестр не переставая играл «Типперери», «А`eргез de ma blonde» [64] и «La Madeion». [65] Палуба кишела молодыми людьми в разнообразнейших мундирах, по большей части пьяными. Маленькие французские матросики с детскими лицами и красными помпонами перекрикивались на картавом, гнусавом бордоском жаргоне. Эвелин ходила взад и вперед по палубе, пока у нее не заболели ноги. Казалось, что пароход никогда не отплывет. И Фредди, появившийся в последнюю минуту, не переставая махал ей рукой с пристани, и она боялась, что Дон Стивенс явится провожать ее, и вся ее жизнь за последние годы была ей отвратительна.

Она спустилась в свою каюту и принялась читать «Огонь» Барбюса – книгу ей дал Дон. Она заснула, и, когда седая, костлявая дама, ехавшая с ней в одной каюте, завозилась и разбудила ее, первое, что она почувствовала, было биение пароходных машин.

– Знаете, вы пропустили обед, – сказала седая дама.

Ее звали Элайза Фелтон, и она была иллюстраторшей детских книжек. Она ехала во Францию, чтобы получить должность шофера грузовика. Сначала она действовала Эвелин на нервы, но мягкие, теплые дни шли один за другим, и она ей понравилась. Мисс Фелтон очень привязалась к Эвелин и иногда бывала ей в тягость, но зато она любила пить вино и хорошо знала Францию, она там прожила несколько лет. Кроме того, она училась живописи в Фонтенбло, в добрые старые времена импрессионистов. Она негодовала на гуннов за Реймс и Лувен и бедных бельгийских младенцев, которым они отрезали руки, но правительства, состоявшие из мужчин, она тоже презирала и называла Вильсона трусом, Клемансо – животным, а Ллойд Джорджа – ханжой. Она издевалась над мерами предосторожности против подводных лодок и говорила, что французская пароходная линия абсолютно безопасна, так как по ней ездят все германские шпионы, ей это точно известно. Когда они высадились в Бордо, она оказала Эвелин множество услуг.

Они не поехали в Париж вместе с прочей публикой из Красного Креста и Комитета помощи и на день задержались в Бордо, чтобы осмотреть город. Ряды серых домов XVIII века были неописуемо прекрасны в бесконечных розовых летних сумерках, и цветы в киосках, и вежливые приказчики в лавках, и нежные узоры чугунных решеток, и изысканный обед в «Шапон-Фен».

Одно только было неприятно: когда она гуляла с Элайзой Фелтон, та ни на шаг не подпускала к ней мужчин. На следующий день они уехали в Париж дневным поездом, и Эвелин с трудом сдерживала слезы, до того прекрасны были эти поля, и дома, и виноградники, и ряды высоких тополей. На каждой станции толпились маленькие солдатики в светло-голубых шинелях, и пожилой почтительный проводник был похож на университетского профессора. Когда поезд наконец нырнул в туннель и плавно подкатил к перрону Орлеанского вокзала, у нее так сжалось горло, что она с трудом могла говорить. У нее было такое чувство, словно она никогда раньше не бывала в Париже.

– Ну-с, куда вы теперь, дорогая? Как видите, нам придется самим тащить багаж, – сказала Элайза Фелтон деловым тоном.

– Я думаю, надо явиться в Красный Крест.

– Сегодня уже поздно, могу вам это сказать наверняка.

– Ну тогда попробую позвонить к Элинор.

– Звонить по парижскому телефону в военное время – это все равно что пробовать воскресить мертвого… Caмое правильное, дорогая моя, если вы пойдете со мной на набережную в один знакомый мне маленький отель, а в Красный Крест явитесь завтра утром; я по крайней мере сделаю так.

– Я боюсь, что меня откомандируют обратно.

– Они еще несколько недель не будут знать, что вы здесь… Я знаю этих ослов.

В результате Эвелин осталась стеречь багаж, покуда Элайза Фелтон добывала тележку. Они погрузили на нее свой багаж, выкатили ее с вокзала и по пустым улицам в бледно-лиловом сиянии умирающих сумерек добрались до отеля. Горела только малая часть фонарей, да и те были закрашены синим и прикрыты жестяными козырьками, чтобы их не было видно сверху. Сена, старинные мосты и длинная глыба Лувра на другой стороне казались расплывчатыми и нереальными; у Эвелин было такое чувство, словно она гуляла по рисунку Уистлера.

– Надо торопиться, а то все закроют, и мы останемся без ужина… Я поведу вас к Адриенне, – сказала мисс Фелтон.

Они оставили свой багаж в гостинице на набережной Вольтера, сказали, чтоб его отнесли в номер, а сами зашагали по лабиринту узких, извилистых, быстро темнеющих улиц. Они успели проскочить в дверь маленького ресторанчика как раз вовремя – уже опускали тяжелую железную штору.

– Tiens, c'est mademoiselle Elise! [66] – воскликнула какая-то женщина из глубины устланной коврами маленькой комнаты.

Коротенькая француженка с очень большой головой и очень большими глазами навыкате подбежала к мисс Фелтон, обняла и поцеловала ее несколько раз.

– Познакомьтесь, это мисс Хэтчинс, – бесстрастно сказала мисс Фелтон.

– Очень прриятно… какая хоррошенькая… Чудные глазки, hein?

Эвелин стало не по себе от пристального взгляда этой женщины, от ее большого напудренного лица, торчавшего из пышной блузки с глухим воротом, как яйцо из рюмки. Подавая им суп, холодное мясо и хлеб, она рассыпалась в извинениях из-за отсутствия масла и сахара и пожаловалась певучим голосом на полицейские строгости, и на спекулянтов, скупающих все продовольствие, и на скверное положение на фронте. Вдруг она резко оборвала свою речь; все взоры одновременно устремились на плакат, висевший на стене:

MEFIEZ-VOUS LES OREILLES ENNEMIES VOUS 'ECOUTENT [67]

– Enfin c'est la guerre, [68] – сказала Адриенна.

Она сидела рядом с мисс Фелтон, поглаживая ее тонкую руку своей пухлой рукой, покрытой перстнями со стразами. Она сварила им кофе. Они пили куантро маленькими стаканчиками. Она перегнулась и погладила Эвелин по шее.

– Faut pas s'en faire, hein. [69]

Она откинула голову назад и залилась пронзительным, истерическим смехом. Она все подливала им куантро, и мисс Фелтон, по-видимому, уже слегка опьянела. Адриенна все гладила ее руку. Эвелин чувствовала, что у нее тоже начинает кружиться голова в этой душной, темной, наглухо запертой комнате. Она поднялась и сказала, что ей пора в гостиницу: у нее болит голова и ей хочется спать. Они пытались удержать ее, но она нырнула под штору и вышла на улицу.

Одна сторона улицы была залита лунным светом, другая пряталась в черной, как смоль, тени. Эвелин вдруг вспомнила, что она не знает дороги в гостиницу, но она ни за что не хотела возвращаться в ресторан – та женщина внушала ей ужас; она пошла быстрыми шагами по освещенной стороне, пугаясь тишины и редких призрачных прохожих и древних, мрачных домов с черными провалами подъездов. Наконец она вышла на бульвар; там бродили мужчины и женщины, раздавались голоса, и случайный автомобиль с синими фарами бесшумно проносился по асфальту. Вдруг откуда-то издалека донесся кошмарный вопль сирены, потом другой и третий. Где-то в небе слышалось слабое, пчелиное жужжание – громче, потом тише, потом опять громче. Эвелин оглянулась по сторонам. Никто, по-видимому, не был встревожен и не торопился уйти с бульвара.