Чтение онлайн

В какой-то момент я подняла голову — и остановилась, словно столкнувшись с невидимой стеной, потому что прямо передо мной неожиданно оказались ворота, светлый забор, уходящий вправо и влево, а за ним возвышалась… церковь.

«В церковь иди», — набатом зазвучал голос той странной женщины, и я, сглотнув, посмотрела на золотые купола по ту сторону забора. Их было всего два — один над церковью, другой над колокольней, — и они умудрялись сверкать настолько ярко, что слепили мне глаза, несмотря на то, что солнца не было и в помине.

Я никогда не была верующей. Воспитанная в атеистической семье, я даже и не помнила, когда ходила в церковь в последний раз. Но даже если бы вспомнила, скорее всего, это оказалась бы какая-нибудь экскурсия. Я не носила крест, не верила ни в Бога, ни в дьявола, не молилась.

Я вообще не понимала, почему эта женщина сказала мне именно про церковь.

Более того… Сейчас, глядя на ослепительно-яркие купола, я вовсе не хотела подходить ближе. Даже наоборот. Я чувствовала, как мой страх усиливается, стоит лишь представить, что я туда захожу.

Сердце билось где-то в горле, мешая дышать, но я не могла сдвинуться с места. Ни туда, ни сюда — стояла, как идиотка, и таращилась за забор.

«А ведь он был верующим человеком, — мелькнула вдруг робкая мысль. — В отличие от тебя…»

Содрогнувшись, я всё же отвернулась — мне почудилось, что внутри меня, в противовес светлой энергии, что шла от этого места, плеснуло тьмой.

Невозможно. Невыносимо. Нереально.

Зачем мне туда идти?! Что это изменит?!

Я сжала ладони в кулаки и побежала прочь, чувствуя, как жарко и больно становится в области сердца, а глаза непроизвольно наливаются слезами.

Сколько времени прошло, прежде чем я, наткнувшись на незнакомый сквер, села на лавочку? Не знаю. Но именно в этот момент я, растирая озябшие ладони, поняла, что всё-таки нужно с чего-то начинать. Нет, не с церкви — туда я не пойду ни за какие коврижки. Но хотя бы… со звонка маме.

Да, так будет лучше всего. Не со Владом же мне говорить? Он вообще не в курсе, что случилось со мной двадцать лет назад.

С матерью у меня были сложные отношения. Всегда были. Хотя до одиннадцати лет я порой делилась с ней своими радостями и горестями, несмотря ни на что — а вот после как отрезало.

Мне и сейчас не слишком хотелось с ней говорить. Но других вариантов у меня не имелось.

Мама взяла трубку почти сразу, поинтересовалась, как дела у нас с Владом, я ответила кратким «хорошо», а потом… словно нырнула в прорубь.

— Мам… А где сейчас Алексей Дмитриевич?

В трубке повисла такая звенящая тишина, что я даже заподозрила прерванную связь. И на всякий случай позвала ещё раз:

— Мам?..

— Вика, — свистящим шёпотом проговорила мама, и голос её звучал напряжённо, — ты… зачем спрашиваешь? Мы ведь договорились, что не вспоминаем об этом никогда и ни при каких условиях!

Я сглотнула. Что я должна ответить? Что какая-то неизвестная женщина, чей адрес дала мне накануне коллега, заявила, что на мне большой грех и я много лет прячусь от собственных мыслей? Мама не поймёт.

По правде говоря, она всегда меня не понимала.

— И всё же, мам, — повторила я упрямо, — ты знаешь ответ на мой вопрос?

— Не знаю! — рявкнула она агрессивно. — И прекрати немедленно думать об этом! Ты с ума, что ли, сошла?!

В горле заклокотал истерический смех.

Я хотела сказать, что да, наверное, сошла, раз вообще решилась обратиться к матери. Она не станет мне помогать. Даже ради того, чтобы у неё всё-таки появились внуки — не настолько она любит детей.

— Чтобы я больше не слышала от тебя имя этого человека, — строго и почти торжественно заявила мама. — Нервы только треплешь и мне, и себе. Он нам столько горя принёс, а ты… Не смей вспоминать!

Я не ответила. Просто положила трубку.

Минуты текли медленно, складываясь в часы, а я всё сидела на лавочке.

Вновь позвонил Влад, и я сообщила ему, что решила прогуляться, проветрить мозги. Он знал, что в последнее время меня одолевала депрессия из-за неудавшихся попыток сделать ЭКО, на которое я возлагала большие надежды, поэтому не слишком удивился. Только попросил быть осторожнее и слишком поздно не возвращаться.

А я вертела в руках мобильный телефон и всё никак не решалась позвонить Нине — единственной своей подруге, оставшейся со школы. Остальные одноклассники до сих пор настолько принимали меня в штыки, что я даже не появлялась на встречах выпускников — знала, что меня там видеть никто не захочет.

Да, я общалась только с Ниной. Хотя у нас был длительный период охлаждения — как раз тогда, в конце пятого класса, — но потом она словно оттаяла и вновь начала разговаривать со мной. Однако случившееся никогда не обсуждала.

И я, по правде говоря, не знала, в курсе ли она того, о чём я спрашивала маму. Но попытаться определённо стоило. Только не по телефону — после разговора с мамой я осознала, что мне проще будет встретиться с Ниной, чем пытаться выдавить из неё информацию, не видя её лица.

Мне почему-то было важно именно это — видеть лицо.

Нина согласилась пересечься легко и быстро, заявив, что если у меня какой-то вопрос, то я могу зайти к ней в течение двух часов — после она с сыновьями отправится на карате. Я лишь завистливо вздохнула, услышав эту ремарку. Нина была счастливой матерью двоих шебутных близнецов шести лет от роду, и вся её жизнь крутилась в основном вокруг них. Муж периодически заикался о том, что хочет ещё и дочку, но Нина пока держала оборону, заявляя, что это случится не раньше, чем мальчишки станут более самостоятельными.

До Нины я добиралась полчаса, трясясь в стареньком трамвае. Мне повезло: в своём бесцельном блуждании я умудрилась подойти к скверу, возле которого была удобная остановка общественного транспорта, поэтому в назначенное время я уложилась. Не знаю, что бы стала делать, если бы не успела… Наверное, ждала бы Нину у подъезда до возвращения.

Дома у подруги я была несколько раз, и каждый раз поражалась тому, какой там бедлам. Нет, всё было чисто, просто разнообразные игрушки, особенно детали от конструктора, находились здесь повсюду, и нужно было постоянно смотреть под ноги, чтобы не наступить на какую-нибудь пластмассовую штучку и не грохнуться. Нина даже шутила: мол, посмотри хорошенько вокруг — ты точно хочешь ребёнка? Я на это лишь улыбалась. Меня не смущали никакие трудности материнства — только бы оно наступило.