Чтение онлайн

Другой маминой заботой был интерес, который Роланд проявлял к девочкам. Подобные увлечения занимали слишком большую часть его времени, и мама надеялась, что конфирмация направит его мысли в иное русло. Только бы девочек туда приехало не слишком много. Я понимала, почему маме так хотелось, чтобы я была с ним: она рассчитывала, что я присмотрю за братом. Я видела маму насквозь.

Однако Ловиса ее успокоила. Исключительный Гуннар тоже увлекался девочками, все естественно. Да он и не виноват. Не только мальчишки бегали за девочками, но и наоборот, причем Гуннар пользовался их особой любовью. Девчонки его буквально преследовали.

– А когда Роланд станет офицером, да наденет красивую форму, и у него от девушек не будет отбою, – утешала Ловиса.

На Стургатан мне время от времени встречался один мужчина. На нем была синяя форма. Он появлялся в определенное время, и я тайком старалась подкараулить этот час.

Можно ли назвать это преследованием?

Мне это в голову не приходило.

Я едва смела взглянуть на него.

У него были такие странные, лучистые глаза.

Но я всегда смотрела вниз и лишь изредка отваживалась встретиться с ним взглядом: я чувствовала, что он на меня смотрит – а он смотрел на всех девочек, – и его взгляд жег мои веки, как огонь, и сердце у меня начинало биться быстрее.

Так значит, он был офицером. У мамы, однако, выходило, что военную карьеру выбирает только тот, кто больше ни на что не способен. Меня это озадачило. Подумать только…

Я ничего не знала об этом человеке – даже его имени.

И никому о нем не говорила. Ни одной душе. Мне и в голову не приходило кому-то о нем рассказывать. Но иногда я думала о нем, читая стихотворение или роман о любви.

Я представляла, что люблю его.

Вспоминала благородный профиль. Его лучистые глаза…

Он был блондин или брюнет? По-моему, брюнет…

Я так ясно видела, как он появляется вдалеке на Стургатан, слышала, как его каблуки стучат по мостовой. Он идет прямо на меня, я замедляю шаг, он приближается и, чуть посторонившись, проходит мимо. Тротуар так узок, что мы почти касаемся друг друга рукавами.

И все.

Стук каблуков замирает вдали, он уходит, а я жду следующей встречи.

Я никогда не оборачивалась.

Я так никогда и не узнала его имени.

Но ничто не могло доставить мне большей радости – внезапной и беспричинной, – чем эти короткие встречи. А потом, когда он уходил, я почти всегда ощущала тоску, как будто чего-то лишившись.

Как я сказала, мы так и не познакомились.

Иногда мне казалось, что я из тех, кто никогда не полюбит и не узнает, что такое утрата. И тогда я обычно плакала.

Бабушка уехала.

Мама в ожидании вестей перебралась с Надей и Ловисой в деревню. Роланд тоже не остался дома: перед конфирмацией ему захотелось навестить своего школьного товарища.

И вот мы остались одни: я, папа и Каролина. Делать было особенно нечего, основную часть времени мы проводили в саду, выпалывая сорняки.

Папа, как обычно, почти не выходил из своей комнаты: мы видели его, только когда садились за стол. Папа разрешил, чтобы я помогала Каролине накрывать на стол и чтобы она обедала вместе с нами, раз нас теперь только трое. Но Каролина отказалась и от того, и от другого. Она не собиралась оставлять свою роль.

Положение было мучительным. Получалось, что одна дочь сидит за столом рядом с папой, а другая прислуживает ей, бесшумно двигаясь вокруг стола.

Я чувствовала себя отвратительной избалованной дочкой из сказки о Золушке и даже поделилась своим чувством с Каролиной, но она только рассмеялась. «Ничего, потерпишь», – сказала она.

Папа обычно ел молча, погрузившись в свои мысли. Но иногда он выходил из задумчивости и пытался завязать разговор. Беседа шла туго и всегда была мне в тягость. Мне становилось жаль саму себя. А Каролина, которая, казалось бы, первая нуждалась в сочувствии, меня только дразнила. Она легко порхала вокруг стола, была улыбчива, мила и, как всегда, прекрасно справлялась с ролью.

Поскольку я сидела за столом мрачная, в поисках помощи папа часто обращался к Каролине: она налету ловила его взгляд и тут же предпринимала нечто такое, что поднимало настроение за столом. Что ни говори, Каролина была очень изобретательна; к тому же ситуация ее порядком забавляла. Ее веселье было так очевидно, что мне приходилось сдерживаться, чтобы не показать ей язык или не состроить какую-нибудь рожу. Каролина была несносна.

Но несносной она становилась, только когда мы садились за стол, в остальное время мы хорошо ладили. Разумеется, мы жили в большом напряжении: день проходил за днем, а новостей все не было. Ни от бабушки. Ни из замка.

Я больше рассчитывала на бабушку, но Каролина думала только о Замке Роз. Каждое утро она летела на почту узнать, нет ли письма. Она не стала указывать на конверте наш адрес, и ответ должен был прийти до востребования. Каролина делала так всегда. Почему – я не знала.

И вот однажды утром, когда Каролина убежала на почту, бабушка наконец позвонила. Она нашла для нас новую горничную. Девушку звали Эстер, и она могла приступить немедленно. Эстер была готова пробыть у нас до осени, если Каролина захочет вернуться, но она также может остаться, если Каролина решит уволиться. Что ж, лучшего нельзя было и желать. Бабушка уже написала маме в деревню.

Она также успела заручиться согласием двух фермеров, но, на ее взгляд, можно было найти что-нибудь повеселее, и поэтому она советовала подождать еще несколько дней. Она продолжит поиски и перезвонит.

Только я положила трубку, как вбежала Каролина. Щеки у нее порозовели, в руке был белый конверт. Глаза Каролины сияли.

– Пришел ответ из замка! Место наше!

Неужели такое возможно? Я хотела прочитать письмо, но Каролина пустилась в пляс, обмахивая свое разгоряченное лицо конвертом, словно веером. Она была вне себя от радости, пела и свистела, как сумасшедшая.

– Ну, пожалуйста… Дай же и мне прочитать! Каролина неожиданно опустилась на пол, юбка легла изящными складками. Она прижала письмо к сердцу и вперила взгляд прямо перед собой с выражением мечтательности и отрешенности. Я осторожно тронула ее за плечо.

– Каролина! Покажи мне письмо.

Она медленно повернула голову и посмотрела на меня с отчуждением.

– Но ведь письмо адресовано мне.

Я онемела. Что же, мне нельзя его прочитать? Ведь меня оно касалось не меньше, чем Каролину.