... В среду на будущей неделе
Шрифт:
«Что будет? Что будет? Дядя Юра один, а их четверо…» — Павлик, сам не зная для чего, начал медленно выпрямляться во весь рост. Рука его потянулась к темному цилиндру прожектора, ища выключатель.
Брага стоял перед радистом, опустив ношу к ногам. Остальные встревоженно шушукались за спиной боцмана.
— Воры несчастные! — между тем говорил Мыркин высоким голосом. — Не вышел ваш номер! Снимай поклажу!
Отстранив боцмана, вперед выступил Глыбин.
— Не шуми, Мыркин! — промолвил он незнакомым сиплым голосом. — Не горячись, Юра! Мы с тобой столкуемся, Юрчик. — Он протянул ладонь.
Мыркин отступил на шаг.
— Ну-у не-ет! Меня не купишь. Снимай поклажу, говорю!
— Полный пай отвалим, — обещал Глыбин. — Без всякого обмана. Ты же знаешь, что я своим словам хозяин. Не шуми, прошу тебя. Не надо… Да зам-молчи, говорю!..
Мыркин шагнул к кубрику, чтобы закричать, позвать товарищей. Глыбин прыгнул на него, пытаясь зажать ему рот ладонью. Послышалась возня, натужный хрип.
Павлик совсем растерялся и точно проглотил язык.
Радист стонал, задыхался. А Глыбин все уговаривал его. Экспедитор, прихватив кошелки, попятился назад. Обогнув трюмную горловину, он ринулся в противоположный проход.
Будто какая-то пружина лопнула в груди у Павлика.
— На помощь! На помощь! — завопил он не своим голосом, а сам присел, опасаясь, как бы его не подстрелили. Экспедитор достиг борта, у которого ошвартовалась шаланда, побросал в нее кошелки и спрыгнул сам.
— Стой! Стой! Куда вы?! Куда же вы! — заревел Глыбин, стараясь стряхнуть с ноги вцепившегося в него Мыркина.
— Паша! Пашок! Хлопцев буди! Жи-и… — взметнулся голос радиста и вдруг захлебнулся.
У Павлика волосы на голове стали дыбом. «Убили!» Под руку ему попалось пожарное ведро, и он изо всех сил принялись колотить им по спардеку. Потом вспомнил о прожекторе и метнулся к нему.
В этот миг от кормы «Альбатроса» пружинисто отпрянула шаланда, на которой тут же зарокотал моторчик.
Глыбин и Брага, брошенные сообщниками, растерянно заметались по сейнеру. Мыркин темным пятном лежал около радиорубки и не шевелился. Первым опомнился Глыбин. Кэп-бриг плашмя шлепнулся в воду и поплыл прочь от «Альбатроса» Брага в горячке просеменил к носовому кубрику, снова очутился в проходе, сопя, как загнанная лошадь. Боцман хотел перепрыгнуть через радиста, но упал: Павлик увидел руку радиста, протянутую к боцманской ноге…
Все это длилось несколько секунд. Павлик, наконец, нащупал выключатель, не на корпусе прожектора, где искал, а на дощечке, приделанной к поручням. Рыбаки появились на палубе вместе с вспышкой света, ударившей со спардека.
Павлик направил луч прожектора туда, где ругался и скрипел зубами Брага. Боцман полз к радисту, который лежал на палубе с неестественно подвернутой левой рукой.
— Убьет! Убьет! — опять завопил Павлик.
Лобогрей с хрустом заломил боцманскую руку за спину. Брага взвыл. На подмогу Лобогрею подскочили Печерица и Чернобров.
Возле радиста засуетились Митрофан Ильич и Иван Иванович. Старый рыбак встревоженно причитал, ощупывая шею, плечи, грудь Мыркина.
Павлик стоял на спардеке, словно замороженный. Вдруг его внимание привлек отдаленный рокот моторчика. Мальчуган очнулся от оцепенения и бросил взгляд в ту сторону: «Ушли!.. Удрали!..»
И вспомнил о Глыбине: он прыгнул с левого борта и поплыл не к косе, а в противоположную сторону, к дальнему берегу. К тому самому берегу, где несколько дней назад среди пыльной зелени небольшой рощицы Павлик заметил полосатый шлагбаум и часового в зеленой фуражке.
«Нужно сообщить пограничникам», — еще не додумав это, Павлик бросился со спардека вниз головой. Вынырнув, он принялся изо всех сил работать руками и ногами, держа направление на береговые огни. Сквозь всплески услышал тревожный возглас Печерицы.
— Еще один удирает! Держи!
— Стой! Стой! — наперебой закричали рыбаки.
Павлик хотел откликнуться, чтобы его узнали, но передумал: ведь где-то здесь плывет и Глыбин… Он начал загребать руками еще проворнее. Луч судового прожектора скользнул по смолисто-черной поверхности залива, метнулся вправо и задрожал на зыби, наткнувшись на голову Павлика.
— Он еще недалеко! — кричали на сейнере. — Скорей! Скорей!
— Две пары весел берите! — Этот голос принадлежал Митрофану Ильичу.
Через несколько минут Павлика нагнали шлюпкой. Теперь он подал голос, боясь, как бы его в сердцах не прихлопнули веслом. Лобогрей и Гундера, тяжело дыша, подхватили Павлика под мышки и втащили в шлюпку. Гундера пустился журить его за то, что он заставил их гоняться за собой по ночному морю. А Лобогрей внимательно выслушал сбивчивый рассказ Павлика и спросил:
— Так, говоришь, он от косы подался? Ты хорошо видел?
— Глыбин с левого борта прыгнул и начал забирать в сторону от косы. Я сразу догадался, что он следы путает.
— В таком случае мы его опередим. — Лобогрей обратился к Гундере: — Включай тягу на полную мощность! Через полчасика на песочек ступим!
Павлик сел напротив Лобогрея, ухватился за вальки весел, помогая грести. Шлюпка заскользила по воде быстро, рывками. Встречный ветерок упругой струей упирался в голую спину, неприятно холодя тело.
Шлюпка двигалась параллельно косе. Огни сейнера быстро удалялись.
Вскоре поравнялись с владениями Потапыча.
— Зря стараемся, — сказал Гундера. — Глыбин не дурак, чтобы одолевать залив вплавь. Он на косу выскочил, не иначе.
И словно в подтверждение его слов на косе вдруг раздались встревоженные выкрики:
— Эй, ты куда? Куда? Не лезь, а то всыплю! — Голос принадлежал Потапычу. — Ложись! Ложись, говорю!
Павлик прислушался, ожидая выстрела. Однако Потапыч почему-то медлил. «Ведь Глыбин прикончит его…» — ужаснулся мальчуган.