... В среду на будущей неделе
Шрифт:
Мыркин долго возился около «Енисея», крутил ручки, поглядывая на экран. Изображение было, но его перекрывала широкая пляшущая помеха, звук прерывался. Сколько ни бился Мыркин, ничего не получалось. Наконец, Лобогрей подсказал ему: помеха, очевидно, возникла от электрогенераторов машины.
— Ладно, на стоянке где-нибудь передачу посмотрим, — пообещал радист, выключая телевизор. А механика упрекнул: — Коллекторы тебе надо почистить, искрят.
На том и разошлись, не солоно хлебавши.
На лову
Утром чуть свет бригада была на ногах. К восходу солнца сейнер пришел к месту. Наспех позавтракав, рыбаки выстроились шеренгой вдоль правого борта и принялись смотреть вперед, на едва видимую мутно-желтую полоску берега. Павлик привалился спиной к палубной надстройке и поглядел в ту же сторону.
Ночью, очевидно, прошел дождь: палуба была мокрая, прохладная. Кое-где к густо-синему небосводу клочьями ваты прилипли одинокие рыжие тучки. Море ярко искрилось под лучами большого оранжевого солнца. Вода была синяя, гладкая, без единой морщинки.
«Альбатрос» стоял. Мотор работал глухо, но палуба вздрагивала крупно, как в ознобе. От этой тряски воздух казался еще прохладнее. Павлик зябко кутался в пиджак Митрофана Ильича.
Рыбаки всем своим видом выказывали нетерпение. Митрофан Ильич молча, настороженно глядел вдаль. Мыркин, запахнувшись в матросский бушлат, умостился на неводе, свесив с площадки босые ноги с широкими ступнями. Чернобровый Печерица сидел на столбике кнехта рядом с Лобогреем, завернувшись в прорезиненную куртку. Брага, полосатый, как зебра, стоял около борта, держась рукой за стальной трос, идущий к макушке мачты. Боцман то и дело бросал выжидающие взгляды на капитанский мостик, где с биноклем у глаз замер огромный, неуклюжий Глыбин.
— Вот это косячок! — восторгался Печерица, азартно потирая смуглые ладони. — Центнеров на полсотни, не меньше! Смотри, смотри, какая густота! — толкал он локтем Лобогрея.
Мыркин скептически усмехнулся:
— Подумать только, уже на весах умудрился прикинуть! Курочка, как говорится, еще в гнезде, а он яички считает…
Павлик напрягал зрение, но ничего не видел, кроме гладкой водной поверхности, пересеченной полоской далекого берега. В одном месте кружились птицы.
«О какой рыбе они говорят? — недоумевал Павлик. — Где же она? Что они, сквозь воду видят?»
О борт «Альбатроса» тихо, как жеребенок, терся остроносый баркас. Павлик до этого видел его бегущим за кормой сейнера на длинном пеньковом буксире. В баркасе находились двое рыбаков: Гундера и Тягун. Иван Иванович недовольно морщился, кусал губы. А Тягун стискивал руками вальки весел и был напряжен так, словно готовился к прыжку.
— Тянет резину, тянет, — басовито ворчал Иван Иванович, поглядывая на Глыбина. — Чего тянет?
— Ждет, чтобы рыбешка села, — в тон ему вторил Тягун.
Начали роптать и остальные рыбаки. Только Глыбин был невозмутимо спокоен и неподвижен.
— Хватит уж волынкой заниматься! — крикнул Лобогрей.
Крик рыбака будто пробудил Глыбина. Он отнял от глаз бинокль и что-то сказал в переговорную трубу. Сощурился, глянул вперед и скомандовал:
— Приготовиться к замету! [6]
Брага вмиг оказался на корме «Альбатроса» и проворно взлетел на площадку, словно его подбросила пружина. Мыркин метнулся за надстройку, а Митрофан Ильич, Лобогрей и Печерица схватили по увесистому булыжнику и замерли у борта. Иван Иванович, с виду спокойный, но с разгоряченным лицом, крикнул на палубу:
6
Замет — облов косяка рыбы.
— Печерица! Эй, Печерица! Что ты камни хватаешь? Тащи пеламидные чучела! Да живее, живее! Вот рохля!
Павлика будто кто толкнул в плечо: «Рохля»! Печерица — тот самый Рохля?! Но, охваченному общей суетой и волненьем, ему некогда было сейчас ломать над этим голову. Мысль, молнией вспыхнувшая в мозгу, так же мгновенно пропала. Павлик бросился к трапу и замер на спардеке. Теперь и он заметил рыбий косяк. Правее форштевня [7] вода была покрыта легкими всплесками, будто в том месте капал невидимый дождь. Над косяком кружилось великое множество чаек. Птицы, складывая крылья, камнем падали вниз. Те, которым посчастливилось схватить неосторожную рыбешку, смешно дергали длинноклювыми головами, проглатывая добычу. Воздух дрожал от суматошных, голодных криков чаек.
7
Форштевень — носовая оконечность судна.
— Внимание-е! — прогудел Глыбин. Сказал он это так, как будто пятерней выковырнул слово из самой груди. Занес над головой растопыренную руку, подержал ее немного возле уха, а потом резко бросил к бедру: — Отдавай!
Павлик оглянулся. Баркас сразу оторвался от сейнера и закачался на зыбкой кильватерной [8] дороге. С площадки бурой струей потек в воду невод.
Когда «Альбатрос», замкнув вокруг косяка кольцо невода, сошелся нос к носу с баркасом, на судне поднялся такой тарарам, какого Павлик в представить не мог. Рыбаки закричали, застучали чем попало по чему попало, лишь бы сильней нашуметь, чтобы отпугнуть рыбу в глубь невода, к пробковым поплавкам. В воду градом посыпались камни. Печерица орудовал серебристыми деревяшками, похожими на зубастую пеламиду. Митрофан Ильич тоже принес из камбуза такие фигурки и, бросая их поочередно под корпус сейнера, все время приговаривал:
8
Кильватер — след, струя позади движущегося судна.
— А-тю-тю! А-тю-тю! На тебе! На тебе!
Павлик скатился со спардека и принялся швырять за борт булыжники. Он видел в глубине золотистые молнийки скумбрии и старался изо всех сил. Рыба упрямо стремилась под гудящий корпус судна.
— Радист! Где радист, черт подери! — орал сверху Глыбин.
И тут за спиной у Павлика раздалось озорное:
— Полундра-а-а!
Вслед за этим выкриком из-за надстройки выскочил радист в маске аквалангиста. На спине у него краснели два маленьких баллончика с надписью «Кислород», а на ногах были надеты неуклюжие, разлапистые ласты. Мыркин взобрался на борт судна, крикнул: «Даешь!» и бросился в воду. Рыба пугливо отпрянула в глубь невода, заметалась в кольце желтых пробок.
Суматоха длилась минут десять. Когда лебедка вытянула из воды нижнюю часть невода — нижнюю подбору, рыбаки принялись отдуваться и утирать со щек липкий пот. Потом неторопливо, деловито растянули по борту сейнера сети и взобрались на опустевшую площадку.
Павлик, разгоряченный, охваченный азартом, тыкался в разные стороны, не зная, куда себя девать. С площадки его позвал Мыркин, который уже успел снять маску и очутиться рядом с товарищами: