Чтение онлайн

— Глупость, ваше сиятельство, и даже не что иное, как глупость.

— Да; а закон вот вам за эту глупость шеи посворачивает.

— Закон, ужасно, ваше сиятельство, ужасно.

— Как же! Разрытие могил.

— Да-с, да, — разрытие… как же…

— Глупы, а их за глупость в генералы не пожалуют, а хочешь — не хочешь, надо их, дураков, пожалеть.

— Да-с, пожалеть, ваше сиятельство, непременно пожалеть.

— Да; хотя это, собственно говоря, ваше дело-то было, — сказал назидательно помещик.

Отец Илиодор смиренно приподнялся, и бровки у него заходили вопросительными знаками.

— Да; ваше дело их учить, вразумлять, отклонять от всякого подобного вздора и суеверий.

— Точно, точно, точно, — повторял за ним, смиренно сжимая на груди руки, священник.

— То-то «точно»; но наши православные пастыри, верно, больше…

— Пастухи, — подсказал отец Илиодор.

— Что?

— Пастухи, говорю. Вы изволите говорить, что не пастыри-то, так я к этому: пастухи, говорю, сельская бедность… в полевом ничтожестве… пастухи…

Помещик любил великодушничать.

— Пастухи! — сказал он, обезоруженный смирением отца Илиодора. — Еще бы, загнали попа в село без гроша, без книги, да проповедника из него, Фенелона или Бурдалу требовать.

Отец Илиодор только рукою махнул.

— Ну то-то ведь вот и все так у нас: всякий о себе, а до другого дела нет, — этак нельзя. Ткнуть человека, да и действуй! Нет, ты дай мне силу, дай мне снасть, орудие, инструмент дай! Я вас не виню и, выручая мужиков, так сказать, и себя выручаю, а из-за чего? Из эгоизма!

Отец Илиодор только бил в такт головою.

— У немцев, у англичан, им… там… на все… есть инструмент! Пастор — это человек, это член общества, а у нас? Я вас спрашиваю, вы священник, ну, скажите сами, пожалуйста: разве может иметь влияние учитель, стоящий умственно ниже ученика своего?

— Не может, — отвечал отец Илиодор.

— Да разумеется не может-с! Ни под каким видом не может. Вон приехал новый архиерей и занес об эгоизме… Да что ты, любезный мой, понимаешь под эгоизмом? А я тебе говорю, что эгоизм сила.

— Верно, верно, ваше сиятельство! Верно!

— Разве приятно, как полсела-то пойдет на каторгу?

— Именно так.

— Ведь вы говорите, что все село участвовало в преступлении?

— Почти все село-с.

— Подлецы! И к самой рабочей поре приладить этакую штуку.

— Теперь отсеялись.

— Га! отсеялись. А другие работы? А сад, а покосы, а жнитво? Разве, думаете, это так вот в одну минуту и кончится?

— Нет, я только так, что насчет посевов, а то, разумеется, — проговорил отец Илиодор.

— Что посевы! Не одни посевы. Мужик здесь?

— Здесь.

Помещик дернул за сонетку и велел вошедшему лакею позвать мужика. Отец Илиодор заворочался на стуле.

— Вы, ваше сиятельство…

— Что-с прикажете?

— Я говорю, то есть хочу вам доложить насчет Ефима, насчет вот того мужичка-с, что взойдет…

— Что же такое вы мне хотите сказать?

— Он, знаете, такой… вохловатый, знаете, в деревне все, господ они совсем мало видят и несмелы, ваше сиятельство.

— А! Ну еще бы! Я ведь знаю, как с ними говорить.

Лакей всунул в дверь седого Ефима и поставил его к самой притолке. Мужик не поклонился. Помещик посмотрел на него долгим взглядом, хлебнул чаю, опять посмотрел и затем вдруг заговорил тем ерническим языком, которым баре портят свое слово, подделываясь к низкому говору, нимало не уважаемому самим народом.

— Ну, кого надыть, любезный?

Мужик повалился в ноги.

— Что, мол, нужно? — повторил помещик.

Мужик опять поклонился и прошептал:

— К твоей милости, ваше осиятельство.

— То-то, чего к моему осиятельству пожаловал?

— Да все по этому делу, ваше… — Мужик думал, думал, как назвать барина после того, как тот передразнил его за «осиятельство», и хватил: — Ваше велическое благородие.

— Извольте, пожалуйте, прислушать, чин какой изобрел! Как, как, ты сказал? А! Как? Мужик стоял как пень.

— Говори ж.

— Я, ваше благородие… сиятельское… по своему по делу!

С мужика, пока он вывез эти титулы, даже пот повалил, словно он овин вымолотил.

— По какому делу-то? — Помещик видимо наслаждался своими приемами в объяснении с народом. — По ка-ко-му та-ко-му де-лу?

— Да вот отец Лидор знает, — отвечал мужик, переминаясь с ноги на ногу.

— Я не с отцом Илиодором говорю, а с тобою. Ты ко мне чего пришел?

— Все по этому же самому делу.

Помещика начало подергивать, и он сразу громко крикнул:

— Что?

— По этому же, баю, по самому делу, что отец Лиодор тебе, чай, докладывал.

— Да я, братец, говорил их сиятельству, — вмешался о<тец> Илиодор, испугавшийся, что барин разгневается и дело примет плохой оборот. Помещик в свою очередь также обрадовался, что можно начать речь, не добиваясь первого слова от завернувшегося в себя крестьянина. Он быстро поднялся с своего места и, подойдя к мужику, вперил в него свои глаза и с расстановкой спросил:

— Что наделали? А! Сибирь захотелось посмотреть! — и пошел, и пошел. Битый час говорил он, но наконец устал и опустился в кресла.

Отец Илиодор, рассматривавший во все это время висящую на стене картину, обернулся и тоже сел, готовясь в каждую секунду подоспеть с своим ответом.

— Как же это у вас было? — обратился помещик опять к крестьянину.

— Да так вот, как отец Лидор твоей милости, должно, докладывал.

— Да ты сам-то мне расскажи. Я от тебя хочу слышать.

— Все по грехам нашим.