Чтение онлайн

— Да вот оборот речи неправильный, «Подмогнем», «подмогнуть» — уродливое словообразование. И почему бы просто не сказать: «поможем», ведь речь идет о помощи.

— Не только о помощи, — ответил Константин. — Речь идет о подмоге. В помощи нуждается слабый, подмога предназначена тому, кто сам может, и на Путиловском речь шла именно о подмоге бакинцам.

Ольга не спускала взгляда с его оживленного лица.

— Значит, вы были там? Может, это вы и писали? — спросила она.

— Почему я? — спохватился Константин, досадуя на себя за то, что проговорился.

Она усмехнулась и снова занялась укладкой вещей.

— Напрасно вы, Костя, от меня скрываетесь, — сказала она неожиданно, и сердце у него повернулось: как давно никто не называл его по имени! — Я не болтлива. И достаточно, взглянуть на ваше лицо, чтобы понять все. Вы, конечно, были там, и не только на Путиловском заводе, но и в Баку были, судя по статье.

— А вот в Баку и не пришлось мне побывать, — сказал он мечтательно и с сожалением. — Но я буду, непременно буду там. — И про себя подумал: «Да, я доставлю бакинцам питерскую подмогу».

— Будете в Баку? — спросила Ольга и, широко раскрыв глаза, глядела на него.

Он не понимал выражения ее глаз и какой-то личной заинтересованности, которая слышалась в ее вопросе:

— Вы правда будете в Баку?

Константин помолчал. Решение Петербургского комитета о его поездке в Баку еще не состоялось, но оно могло быть вынесено каждый день. Обо всем этом он, конечно, не мог ей рассказать.

— Очень хочется поехать, — ответил он со вздохом.

Теперь молчала она. Сидя на полу, она собирала в новенький несессер всякие мелкие вещи.

— Ну, а если бы я поехал, что бы вы сказали?

— Сказала бы, что вам судьба встретиться с Людмилой. — И, подняв голову, она снова взглянула ему в лицо.

— Людмила Евгеньевна в Баку?

— Да, она в Баку. И ни слова я вам больше не скажу. Это не только ее секрет.

— Но вы поможете мне найти ее?

— Представьте, я не знаю точно, где она находится. Попробуйте найдите в Баку петербургского профессора Баженова, он знает.

— А что петербургский профессор делает в Баку?

— А здесь уже начинается тайна. Не моя и не Людина тайна.

— Тайна пещеры Лейхтвейса, — шутливо сказал Константин.

Но Ольга не улыбнулась на его шутку и, кивнув головой, сказала со вздохом:

— Очень жуткая пещера.

И тут же вскочила с пола. Несессер был собран и замкнут, она его положила рядом с чемоданами.

— Чаем вас на прощанье, что ли, напоить?

— Да ведь у вас все упаковано.

— Пустяки. Домашнее варенье я обратно в Краснорецк не повезу, все равно оставлю хозяйке, посуда вся ее.

Они снова пили чай с кизиловым вареньем. И среди уложенных чемоданов это чаепитие проходило особенно беззаботно и весело. Ни о Людмиле, ни о Баку больше речи не было. Константин рассказывал о некоторых подробностях путиловского митинга, не попавших в газеты. И, только уже прощаясь, Ольга спросила, взглянув ему в глаза прямо и настойчиво:

— Значит, в Баку вы будете?

— Не знаю еще, — искренне ответил Константин. Ведь он, правда, еще ничего не знал.

— Ну, а если будете, я попрошу вас, там есть один человек, вдруг вам удастся увидеть его…

— Я должен ему что-то передать от вас?

Ольга рассердилась, лицо ее вспыхнуло.

— Передать? Нет, ни слова. Он даже и знать не должен, что мы с вами знакомы. Я о другом хочу вас просить. Узнайте, как он живет, что он делает и какой он. Вы удивлены? Но ведь вы хотите мне помочь, правда? Не знаю, но почему-то с вами хочется быть откровенной. Я бы брата родного не могла попросить об этом, но вас…

И вдруг она засмеялась весело и лукаво:

— Это потому, что вы Людмилин, а не мой.

— То есть как? — удивленно спросил он.

— Но ведь вы… вы ведь любите Людмилу?

— То есть, позвольте, Ольга Яковлевна…

— Да что там позволять, мне это еще в Краснорецке ясно было. И любите на здоровье, — она даже руку ему на плечо положила. — И я очень рада. Потому-то я и могу давать вам такие странные поручения, что для меня-то вы ведь никакой, — говорила она, приблизив свое нежное, пышущее жаром лицо к его лицу.

Решение было вынесено в тот же вечер. Константину надлежало в ближайшее время выехать в Баку. А перед отъездом ему предстояло еще одно дело: встреча с рабочим депутатом четвертой Государственной думы, избранником петербургских рабочих.

Был еще утренний час, но в воздухе не чувствовалось свежести, и открытое, без единого облачка, небо над Петербургом теряло голубизну, приобретало светло-оловянный тон, обещая такой же жаркий день.

Подходя к тому дому, где проживал депутат, Константин издали узнал крупную и осанистую фигуру его возле парадного крыльца. Депутат держался за ручку двери, его большая, с высоким лбом и коротко остриженными волосами голова была открыта — видно, что он вышел ненадолго.

— И еще так же будет. И мои избиратели, честные рабочие люди, которые приходят ко мне со своими нуждами, снова будут спускать с моей лестницы ваших бесчисленных шпионов, — громко говорил депутат надзирателю и указывал на щупленького, с морщинистым бритым лицом человека в кепке и блузе, — неподдельные слезы текли по его щекам, он корчился и стонал.

— Я ваших депутатских прерогатив не отрицаю, — приложив руку в белой перчатке к козырьку и тут же отдернув ее, сказал участковый надзиратель в белом кителе, молодой, с черненькими усиками, по-столичному лощеный и щеголеватый. — Но ведь человек этот тоже ваш избиратель, вот паспорт его, вот прошение…, И только он шагнул через порог, как буйные личности, и посейчас находящиеся у вас в подъезде…

— Узнали в нем шпика, и причем нахального шпика, потому что он, минуя очередь, двинулся вверх по лестнице, заглядывая в лицо каждому… Да не суйте мне паспорт, подлая профессия написана на его лице…