Зарево
Шрифт:
Он приехал в Петербург в те дни, когда рабочий класс столицы проводил трехдневную забастовку протеста против сугубо насильнического акта черносотенно-либерального большинства Государственной думы, исключившего на пятнадцать заседаний думскую фракцию большевиков. Одновременно с этим правительство привело в движение карательные силы, аресты следовали один за другим, каждый день из рядов партии выхватывали лучших людей.
Константин сразу, с вокзала, пришел в редакцию «Правды» и тут же получил предложение съездить на один из заводов и написать для «Правды» сообщение о митинге. Когда он уже подходил к воротам завода, товарищ, который его поджидал, чтобы провести на завод, сообщил, что агитатора, присланного для выступления на митинге, полиция только что арестовала, явно рассчитывая, что заменить арестованного будет некем.
Тогда Константин сам выступил на митинге, и речь его о Баку взволновала рабочих. Корреспонденцию он написал и после ее напечатания получил возможность выслать немного денег матери. Теперь он уже выступал каждый день — у металлистов, у булочников, на Кексгольмской мануфактуре, у студентов. Посчастливилось ему попасть на одно совещание к Алексею Максимовичу Горькому — и по его выступлению Горький заметил и запомнил Константина.
Двадцать четвертого мая вышел номер «Правды», со статьями об угрозе чумы, нависшей над Баку. Как только этот номер попал на заводы, волна сочувствия поднялась среди рабочих — новая волна из тех следующих одна за другой и все нарастающих волн, которые вместе составляли грозный шквал 1914 года.
Константину из-за ареста так и не пришлось побывать в Баку. Но все прошлое лето, проведенное в Тифлисе, бакинские события были в центре его внимания.
Вот почему, когда Петербургский комитет партии посылал его то на один, то на другой завод, он так рассказывал о Баку, как будто бы только что вернулся оттуда.
Однажды в жаркий летний день Константин приехал на Путиловский завод для выступления. Его провели к тому месту, где огромный двор Путиловского завода, раскинувшийся среди множества разнообразных заводских зданий, несколько сужается и где издавна высится пирамидальная, сложенная из серо-голубых камней часовня.
Константин говорил о справедливости требований, предъявленных бакинскими нефтяниками, о грандиозном размахе забастовки, о высокой политической сознательности бакинских пролетариев.
Раскаленная солнцем, перетертая сотней тысяч ног, мельчайшая пыль заводского двора жгла лицо Константину и лезла ему в рот. Он говорил хрипя, с усилием. Издалека доносились какие-то отчаянные крики. И несколько тысяч человек, которые окружали Константина, слышали эти крики. Но люди стояли сплошной стеной, и никто не уходил.
— Вот она — великая рабочая солидарность! — подумал и тут же сказал Константин.
На его призыв помочь бакинцам все множество людей всколыхнулось.
— Да здравствуют наши товарищи в Баку! — крикнул кто-то, и трепет этого голоса подсказал Константину, что говорить больше не надо. Весь двор гудел: речь его дошла до рабочих сердец.
— Эй, товарищи! Подмогнем бакинцам! — рявкнул кто-то простуженным басом. — Эй, подмогнем!
И сразу же молодой рабочий, стоявший впереди (по каким-то ему самому необъяснимым признакам Константин угадал в нем токаря — может быть, по черточкам пристального внимания в глазах), сорвал с себя черный картуз и пошел с ним, между людьми. Константин издали видел в толпе его преждевременно облысевшую голову, отчего особенно заметен был высокий, красивый лоб.
Так на слово «солидарность», взятое из международного словаря пролетарской борьбы, отозвалось это русское «подмогнем», родившееся в глубине большого сердца одного из стариков путиловцев. И надолго запомнилось это слово Константину.
Сбор денег еще не закончился, когда проходные калитки, ранее запертые, открылись и рабочие хлынули в них. Но тут откуда-то сбоку во двор ворвалась конная полиция — оскаленные морды коней, белые кители полицейских, нагайки, взметнувшиеся к пыльному небу. Раздался ружейный залп. И вдруг среди общего смятения, криков и стонов раздалось:
— На баррикады, товарищи!
С разных сторон с силой и гневом кричали:
— На баррикады! На баррикады!
И тут же с возвышения, состоящего из каких-то старых досок, посеревших от времени, полетели в полицейских увесистые куски железного лома, камни, гайки — все, что попадалось под руку. Константин не заметил, как тоже очутился по ту сторону этого возвышения и, нагнувшись, поднял из кучи старого лома какую-то покрытую ржавчиной отливку. Но в этот момент кто-то с силой схватил его за руку. Высокий лоб, безволосый череп, молодые глаза и улыбка, мечтательная и воодушевленная. Перед ним был тот самый токарь, который собирал деньги. Он сунул Константину в руку тяжелый картуз, весь до краев наполненный медной монетой. Эта же заботливая сильная рука схватила Константина за локоть и потащила за собой. Константин, повинуясь токарю, быстро уходил от места побоища по бесчисленным переходам огромного Путиловского двора, который то расширялся до размеров городской площади, окруженной мрачными громадами цехов, то сужался и превращался в тесный и ломаный переулок. В одном из таких переулков проложены были рельсы, здесь стоял паровозик «кукушка» с длинной старомодной трубой. Машинист махал им из окошечка. Провожатый подсадил Константина, машинист протянул ему жесткую руку и помог подняться. Паровозик, шипя и отфыркиваясь, тронулся. Вдогонку раздалось:
— Так ты передай!
«Я передам», — подумал Константин, бережно держа картуз. Наверно, впервые в жизни Константина деньги, которые всегда связывались у него с представлением о мучительстве и надругательстве, сейчас вызывали чувство благоговения. «Священные копейки», — подумал он.
Следующий вечер выдался свободным. Константин зашел к Оле Замятиной узнать, нет ли писем от Людмилы, какой-либо весточки о ней.
На этот раз открыла ему не Ольга, а толстая хозяйка.
— К барышням? — спросила она, ощупав его цепким взглядом, и, не дожидаясь ответа, ушла, шурша шелковым подолом.
По темному коридору Константин на память добрался до двери. В комнате все было перевернуто, один чемодан стоял уже упакованный, другой Ольга, растрепанная и раскрасневшаяся, набивала вещами и, видно, никак не могла всего уместить — книги громоздились на полу. Константина она встретила приветливо, как старого знакомого.
— У меня есть опыт быстрой упаковки книг, — сказал он и стал помогать ей.
Да, она собиралась домой, сдала уже последние зачеты и перешла на второй курс.
— Нет, письма от Людмилы не было, — коротко сказала она.
Покончив с книгами, он подошел к столу, чтобы напиться воды, и увидел газету со своей статьей о событиях на Путиловском заводе. Некоторые места статьи были отчеркнуты и в том числе слово «подмогнем», возле него поставлен был вопросительный знак.
— Что это за статья? — спросил Константин.
— Очень интересная статья.
— А что у вас здесь отмечено?