Чтение онлайн

Забастовка еще в полной силе, конца ее не видно. Мартынов бесился, но заставлял себя не забывать, что ему, как представителю власти, надлежит всячески показывать перед рабочими видимость своего беспристрастия, свою якобы нейтральную позицию. «Требования» забастовщиков были адресованы к нефтепромышленникам, нефтепромышленники отказались их удовлетворить, рабочие забастовали. «Если бы рабочие не нарушали порядка и закона, я бы не вмешивался», — такова должна быть его позиция… Но рабочие, понятно, не могли не нарушать того, что он называл «порядком» и «законом».

На заводе Манташова бастующим рабочим перестали выдавать марки на право лечения в амбулатории завода. На заводах Шибаева и Лианозова рабочим больше не отпускали мазут для приготовления горячей пищи. При этом Шибаев, взбешенный тем, что ему не удалось возобновить работы, пригрозил рабочим, что скоро им перестанут выдавать особые, только в Баку существовавшие водяные марки на право получения пресной воды. Рабочие за разъяснением обратились в градоначальство: неужели возможно оставить людей без питьевой воды?

Гукасов действительно несколько дней назад сделал предложение о прекращении выдачи бастующим водяных марок. Это предложение представилось даже Мартынову несколько, как он выразился в своем донесении по начальству, «носящим чрезмерный характер». Но когда ему показалось, что шибаевские рабочие напуганы этой угрозой, он решил провести проект Гукасова.

Было самое жаркое время бакинского лета. И, конечно, Мартынов понимал, что значит в это время оставить людей без воды, хотя бы даже без той горьковатой, которую в Баку добывали с помощью опреснителя.

Сам Петр Иванович водой из опреснителя брезговал, и в кабинете его постоянно стояло ведро со льдом и в нем бутылка боржома, который он сдабривал красным вином — шамхор или мадрасса, — Петр Иванович любил здешние несколько грубоватой выделки, однако безукоризненно натуральные красные вина. Но когда он начинал волноваться, количество вина, прибавляемого в боржом, увеличивалось, и бывало, что он за день выпивал до двух бутылок красного вина. А красное вино, выпитое в жару, сильно горячит.

Каждый день арестовывали несколько десятков человек, но что были эти несколько десятков по сравнению с пятьюдесятью тысячами бастующих!

Предоставив нефтепромышленникам полную свободу действий, Мартынов настойчиво просил у наместника и министра внутренних дел войск для будущей расправы, так как нетрудно было догадаться, к чему приведет то хладнокровное и медленное затягивание петли на шее рабочих, которое начали нефтепромышленники. В начале забастовки они уже объявили расчет рабочим. В обращении от 14 июня они угрожали, что паспорта рабочих, не получивших расчета, будут 17 июня переданы полиции, и предупреждали, что всех не вставших на работу выселят.

И Мартынов тут же сообщил в Петербург о том, что конец забастовки близится, что рабочие, не приступившие к работе, фирмами рассчитываются и что до пятнадцати тысяч паспортов переданы в полицию для вручения рассчитанным рабочим.

В Тифлисе вняли просьбам бакинского градоначальника: гарнизон города Баку был усилен еще несколькими казачьими сотнями. Через три дня после этого произошла демонстрация. И когда на улицы и шоссе промысловых районов под красными знаменами вышли не только Биби-Эйбат, Сабунчи, а и весь огромный Балахано-Сураханский район — по самому приблизительному исчислению двадцать тысяч человек, — упование Мартынова на то, что разгоном демонстрации забастовка будет сломлена, развеялось.

Люди неустрашимо пели «Вихри враждебные», даже когда на них наскакивали в конном строю. Они отбивались, как могли — песком, камнями, — и не разбегались. Демонстрацию разогнать не удалось.

После демонстрации забастовка стала расширяться, останавливались все новые и новые предприятия, ранее не бастовавшие. Об этом приставы, полицмейстеры доносили градоначальнику, и Мартынов чувствовал, что силы забастовщиков не спадают, а нарастают.

Среди множества происшествий, которые в виде рапортов и донесений от чинов полиции и жандармерии и от охранки непрерывно стекались на письменный стол к Мартынову, одно особенно поразило его.

Недели через три после начала забастовки ротмистр Келлер с торжеством сообщил, что ему удалось задержать двух рабочих, совершивших, по донесению полиции, насилие над дежурным по котельной в первый день забастовки, — они связали его и дали сигнальный гудок, обозначавший начало забастовки. Мартынов не очень доверял «насилию», — дежурный, вернее всего, сам дал себя связать. Но фамилии виновных настолько поразили его, что он перечел их дважды, думая, что его сбивает с толку витиеватый полицейский почерк, которым был написан рапорт: Гурген Арутюнов и Эйюб Вели Муслим оглы… Армянин и мусульманин!

Мартынова это настолько взволновало, что он тут же взял трубку телефона и позвонил Рашиду Рамазанову, с которым его связывало одно кровавое дело. Между собой говорить об этом деле они избегали, но оба помнили, что являются сообщниками одного преступления. Дело в том, что никогда Рамазанов не дал бы поручения своему верному Ибрагиму подготовить резню армянского населения в Баку, если бы Мартынов предварительно не дал понять ему, что наемные убийцы-кочи в этом деле будут безнаказанны. Но Рамазанов так и не узнал, что Мартынову, кроме этого, было известно и о прибытии из-за границы контрабандного транспорта английского огнестрельного оружия для вооружения дашнаков.

Бакинский градоначальник даже точно знал, где будут расположены склады оружия, но не мешал вооружаться дашнакским террористам. И все получилось так, как задумано было градоначальником: кочи резали мирных армян, дашнаки стреляли по мирному мусульманскому населению. Нужно было навеки разобщить рабочих двух национальностей, а это могла сделать только кровь! Но кровавая шутка была разгадана. Бакинский комитет большевиков выступил с призывом к единству, из глубины подполья раздался по адресу Мартынова грозный окрик: погромщик! И Мартынов узнал этот голос. То был голос Кобы. И он уже ничего не мог сделать, позорное клеймо погромщика приклеилось навеки к бакинскому градоначальнику.